Коновал - Виктор Гросов

Да уж, прекрасная компания для человека, решившего разводить овец ради спасения России.

Проверить воспоминания было негде, поэтому я поступил с ними так же, как с остальными сомнительными знаниями о будущем: учел и на веру принимать не стал.

Федька закончил отвечать, и человек Бельского ушел со двора. Мальчишка вернулся к лошадям и некоторое время старательно занимался ведром, хотя там давно все было сделано.

Минут через десять ко мне подошел другой служилый. Он передал распоряжение Богдана Яковлевича немедля явиться к нему.

Замечательно. Просто отлично, Арс.

Ноябрь 1581 года

Александровская слобода, покои Ивана Грозного

Иван Васильевич с утра знал, что сын вновь потребовал бумаги о Пскове. Еще вчера Иван Иванович сам прошел из своих покоев в соседнюю палату, отказался от помощи, поел с аппетитом и только после часа разговора попросил сесть. Сегодня лекарские люди жаловались, что становится труднее удержать его в постели.

Государь этому радовался. Несколько дней назад он вслушивался в дыхание сына и боялся тишины. Иван сердился, спорил, требовал дел и уже расспрашивал, когда ему позволят сесть на коня. Оттого Государь и радовался. До прежней силы было далеко, однако можно было быть спокойным о здоровье царевича.

Мысль о богомолье Иван Васильевич не считал ни ссылкой, ни продолжением болезни.

Иосифо-Волоцкую обитель он хорошо знал. На дорогу нужно время, зато государев сын поедет не гонцом: малыми переходами, с остановками, запасными лошадьми, людьми и всем необходимым. Если устанет — раньше остановятся. Если погода испортится — переждут. После нескольких дней взаперти, такая поездка вернет Ивану ощущение обычной жизни, не отнимет силы.

Была и другая причина, о которой Государь предпочитал пока не говорить даже самому себе. Ему с сыном надо немного разойтись.

Перед глазами до сих пор вспоминался тот вечер. Разгоряченное лицо Ивана, собственный посох в руке, движение, которое уже нельзя было вернуть. Потом кровь. Сын, споривший так, что готов был стену прошибить, теперь лежит.

Иван Васильевич корил себя не за то, что разозлился на сына. Государь обязан был остановиться. Царевич мог спорить, мог просить, мог предлагать иной путь, однако последнее слово оставалось за отцом и Государем. Иначе власть превращается в торг, а что бывает, когда вокруг государева места каждый тянет в свою сторону, Иван слишком рано узнал.

Он еще ребенком видел взрослых мужей, которые говорили от его имени, распоряжались возле него, сводили счеты и ждали когда малолетний великий князь будет во всем слушаться. Одни исчезали, другие приходили им на смену. Кто сегодня кланялся, завтра уже решал, кого пустить к государю. Такое не забывалось.

Правда посох тут был ни при чем.

Можно было приказать. Можно было удалить сына из палаты. Можно было закончить разговор и вернуться к нему через час. Вместо этого Иван позволил гневу выплеснуться и он едва не заплатил за одну вспышку тем, чего не вернешь.

Повторять такое он не хотел.

Поездка в монастырь давала сыну дело, достойное его положения: благодарение за избавление от смерти, молитва о будущем ребенке, за Псков и воинство. Елена поедет вместе с мужем. После случившегося она держалась возле Ивана Ивановича, и Государь видел в этом пользу. В дороге они побудут рядом, вдали от споров и боярских разговоров.

Оставалось подобрать людей.

Богдан Бельский пришел после утреннего разбора бумаг. Иван Васильевич первым делом спросил о сыне и получил тот же ответ, который уже слышал от слуг: ночь прошла спокойно, ел хорошо, ходит сам, голова ясная. При разумном пути дорогу он выдержит.

Тогда государь перешел к Сухому.

— Что про него еще узнал?

Бельский не много говорил. Царевич поправляется после того, как Арсений запретил другие лекарства. В конюшне старшие приняли несколько новых порядков Сухого, хотя сперва спорили, мальчишки за ним ходят и учатся тому, что он показывает.

Иван Васильевич помнил прежнего Арсения. Тот не был глуп. Умел делать порученное, хорошо держался в седле, знал, когда следует промолчать. Богдан ценил его за надежность. Человек, который умеет выполнить грязное дело.

Теперь Сухой больше говорил, объяснял, спорил там, где прежде исполнил бы приказ. Старые конюхи слушали его, а молодые следом таскались. При этом кое-что из собственной жизни он с трудом вспоминал.

Бельский рассказал и о вчерашнем.

В церкви Арсений спрашивал, кто из людей у государева места. Ивану Васильевичу это не понравилось.

— Бориса он раньше видел?

— Видел. И не раз.

— Федора Ивановича знает?

— Должен знать.

Иван Васильевич провел пальцем по краю лежащего перед ним листа. Одна странность еще могла быть случайностью, но несколько — требовали внимания.

— К Годунову подходил?

Богдан ответил, что нет. Ни к Борису, ни к его людям. Записок не передавал, слуг не расспрашивал, про выезды и охрану не узнавал. Государыню и Ирину видел издали.

— Значит, спрашивает тех, кого должен знать, а делать с этими именами ничего не делает.

Бельский согласился.

Иван долго молчал. Подозрение само по себе еще не вина. Если человек готовит дурное, рано или поздно ему придется перейти от вопросов к поступкам. Пока Сухой после своих странных вопросов возвращался к лошадям, копался в корме и объяснял конюшенным мальцам свое коновалье дело.

Странный путь для человека, который решил подобраться к престолу.

— Ты его спрашивал, отчего память потерял?

Богдан рассказал о предыдущих проверках. Одни старые вещи Арсений вспоминал сразу, другие — только после подсказки. Оружие держал привычно, с лицами и именами выходило не так ловко.

Иван Васильевич хорошо знал, что после жара и ранения люди меняются. Одни забывают слова, другие начинают бояться того, чего прежде не замечали, третьи потом годами мучаются головной болью. Поэтому одна перемена Сухого ничего не доказывала.

Гораздо важнее было другое: можно ли поставить его возле сына.

Иван снова подумал о дороге в Иосифову обитель. Обычный коневал в сопровождении будет в любом случае. Лекаря тоже пошлют. Сухой же видел царевича в самые тяжелые часы, успел понять, что ему вредило, а что помогало.

Это говорило в его пользу. А против него говорило все остальное.

— Приведи Сухого, — решил Иван. — Хочу еще раз на него посмотреть.

Бельский сразу понял, что речь идет не о наказании. Государь велел пока никому ничего о поездке не говорить.

Богдан ушел. Один из его людей отправился к конюшне.

Иван Васильевич снова взял бумаги, однако прочитать успел лишь несколько строк. В палату вошел