Водитель полуторки 3 - Андрей Вершинин
Колька протянул фотографию Прасковье Никитичне, и она взяла и посмотрела.
И Колька увидел, как строгость уходит с её лица. Не сразу, а сверху вниз: сначала глаза, потом рот, потом подбородок, ровно и тихо, как вода уходит из ведра через дырку.
Она смотрела на фотографию, на себя, полную, на Митяя с усами, в пиджаке, с рукой на её плече.
— Это в тридцать пятом, — сказала она не своим голосом. — В Гжатске. В фотографии. Он пиджак у брата брал. Своего не было.
Она держала карточку двумя руками, как держат что-то горячее.
— Все сгорели, — сказала она. — Все. Свадебная. Нюрина. Его с финской. Все. В марте. Я думала, у меня его лица больше нету. Я по ночам вспоминала. Усы помню. Глаза помню. А лица — нету. Всё рассыпается. По кусочку.
Она всё смотрела.
— А он вот. Целый.
Манечка встала, подошла, встала за матерью и через плечо посмотрела на фотографию. Смотрела она долго.
— Это я, — сказала она и ткнула пальцем в смеющуюся, на коленях. — Это я. Смеюсь.
— Ты, — сказал Колька.
— Я помню этот день, — сказала Манечка. — Нет, не помню. Мне три было. Мама рассказывала. Там фотограф был с ящиком. С чёрной тряпкой. Я испугалась. А папка сказал: сейчас оттуда птичка вылетит. И я засмеялась. И птичка не вылетела. А я всё равно смеялась.
Она смотрела на фотографию и вдруг улыбнулась. Чуть-чуть, одним углом рта, как Митяй, когда хитрил, как тогда, у хлебовозки.
Колька это видел, а мать не видела: мать смотрела в карточку.
— Он её с собой носил, — сказал Колька. — Митяй. В клеёнке. В нагрудном. А потом мне отдал. И я два года.
— Два года, — повторила Прасковья Никитична. — У вас в кармане. А у нас тут всё горело.
Она завернула фотографию обратно, в Колькину клеёнку. Подумала, развернула, посмотрела ещё раз и снова завернула, а потом сунула за пазуху, к письму.
Потом Манечка спросила. Колька знал, что она спросит, и ждал.
— А медальон? — сказала она. — У него медальон был. Я там написала. Синим карандашом. Он нашёл?
Колька посмотрел на неё и вспомнил: «ПАПКА ПРИЕЗЖАЙ», синим, кривыми печатными буквами, которые заваливаются то вправо, то влево.
— Нашёл, — сказал Колька.
— Прочитал?
— Прочитал.
— А где медальон?
— С ним. Там.
— Это хорошо, — сказала Манечка, подумав. — Пусть с ним.
Она помолчала.
— Папка куклу обещал, — сказала она. — Немецкую. С закрывающимися.
— Знаю, — сказал Колька. — Он мне тоже сказал. Велел привезти.
— Вы привезёте?
— Привезу.
— Откуда?
— Оттуда, — сказал Колька. — Из Германии.
Манечка посмотрела на него без улыбки, строго, в мать.
— Это далеко, — сказала она.
— Далеко.
— Долго.
— Долго.
— Я подожду, — сказала Манечка. — Только чтоб «мама» говорила. Папка говорил, такие бывают.
— Бывают. Будет говорить.
Андрей знал, где Германия, и знал, когда: май сорок пятого, почти два года. Манечке будет тринадцать, а в тринадцать в куклы не играют.
Колька посмотрел на неё и подумал: привезу. Всё равно привезу, хоть ей будет тридцать.
Лукич всё это время стоял у трубы. Колька не видел, что он делает, а потом увидел: Лукич развязал вещмешок, доставал из него и клал на бревно рядом с землянкой, молча, не глядя ни на кого.
Американская тушёнка в плоских банках, шесть, нет, восемь. Кулёк сахару. Персидский чай, последняя жестянка, из той, тегеранской. Два куска мыла, соль, иголки в бумажке, две катушки ниток, спички и изюм, тот, базарный.
Прасковья Никитична смотрела на всё это.
— Это что? — спросила она.
— Это не на учёте, — сказал Лукич.
Он завязал пустой вещмешок и положил рядом на бревно.
Потом он посмотрел на огород, на картошку, на ботву, высокую, зелёную, с жёлтыми листьями внизу. Картошка была спелая, и её пора было копать. Колька это видел, а Лукич видел лучше.
Лукич снял ремень, снял гимнастёрку, аккуратно её сложил, положил на вещмешок и остался в нательной рубахе. Потом взял у землянки лопату, деревянную, самодельную, с железной оковкой по краю, и пошёл в огород.
Он встал в борозду, воткнул лопату, подкопал куст и потянул за ботву. Куст вышел, и на корнях висела картошка, крупная, розовая. Лукич стряхнул землю, положил картошку на межу и взялся за следующий куст.
Прасковья Никитична смотрела на него. Потом встала, взяла вторую лопату, пошла в огород, встала в соседнюю борозду и стала копать. Ни слова.
Нюрка взяла корзину и пошла собирать. Колька сидел на бревне, Манечка рядом, и они смотрели.
Двое копали: круглый старшина в нательной рубахе, загребая правой, и худая вдова рядом с ним, борозда к борозде. Они не разговаривали и не смотрели друг на друга, а копали. Лопата Лукича, лопата Паши, лопата Лукича, лопата Паши — ровно, как два мотора на одном валу.
— Дядька этот, — тихо сказала Манечка. — Он чей?
— Ничей, — сказал Колька. — Ротный. Старшина.
— А у него дети есть?
Колька подумал про Агафью, про тулуп, про «получено, подпись, число».
— Нету, — сказал он. — Есть Агафья. Пишет ему. Тулуп у неё висит. Его.
— Как папкин пиджак, — сказала Манечка, подумав. — Только пиджак сгорел.
Колька встал, снял ремень и гимнастёрку, пошёл в огород и встал в третью борозду.
Копали до четырёх: три борозды, потом ещё три, потом весь огород. Картошка лежала на меже кучами, розовая, крупная, и Нюрка носила её в корзине в землянку, в яму под полом.
Когда Лукич выпрямился, спина у него сразу не разогнулась. Он постоял так, согнутый, а потом разогнулся по частям, как встаёт Учёт.
Прасковья Никитична выпрямилась рядом и посмотрела на огород, пустой, перекопанный, чёрный. Потом посмотрела на Лукича.
— Спасибо, старшина, — сказала она.
— Не за что, — сказал Лукич. — Это не на учёте.
Она посмотрела на него ещё раз.
— Ты вдовый? — спросила она.
— Холостой, — сказал Лукич.
— Чего так?
Лукич подумал и вытер лоб рукавом нательной.
— Не успел, — сказал он. — Считал всё.
Прасковья