Водитель полуторки 3 - Андрей Вершинин
— Не мучился, — сказал Колька. — Сразу.
Прасковья Никитична смотрела на него долго, прямо в глаза. Колька не отводил, к этому он и готовился.
— Сразу? — спросила она.
— Сразу.
Она ещё ждала, потом кивнула.
— Ну и хорошо, — сказала она. — Ну и хорошо.
Она поставила топор к стенке землянки, аккуратно, обухом вниз, вытерла руки о платье и постояла.
— Он тебе велел так сказать, — сказала она.
Колька молчал, и она ответила за него сама.
— Велел, — сказала Прасковья Никитична. — Я его знаю. Двадцать пять лет знаю. — Она помолчала. — Ну и ладно. Раз велел. Пусть так и будет. Сразу.
Она повернулась к землянке и позвала:
— Нюра! Маня! Выйдите. От отца человек.
Из землянки вылезла молодая женщина, высокая, красивая когда-то, как на фотографии, где она почти взрослая. Это была Нюрка. За ней вылезла девочка, худая, длинноногая, босая, в платье из мешковины, лет одиннадцати, со вздёрнутым носом. Волосы у неё были стрижены коротко, как у мальчишки, а серые глаза не смеялись.
— А Зина? — спросил Колька.
— Зина в Гжатске, — сказала Прасковья Никитична. — Кирпич разбирает. Каждый день. Пешком туда, пешком назад. К ночи придёт. Упрямая. Вся в меня.
Колька смотрел на девочку. На фотографии ей было три, она сидела у матери на коленях и смеялась, и Митяй сказал тогда: «Моя. Самая моя. Смеётся всё время». Теперь она не смеялась.
— Здравствуйте, — сказала Манечка. Она стояла у землянки и не подходила.
— Здравствуй, Маня.
— Вы папку знали?
— Знал.
— Он чего говорил?
— Про тебя говорил, — сказал Колька, подумав. — Всё время. Что ты смеёшься всё время. Что ты в него.
Манечка посмотрела на мать, но мать стояла прямо и ничего не сказала.
— Я теперь не смеюсь, — сообщила Манечка, как сообщают факт. — С марта.
— Знаю, — сказал Колька.
Лукич стоял сзади, и Колька слышал, как он сопит.
Сели у землянки на брёвна: Прасковья Никитична, Нюрка и Манечка, а Колька напротив. Лукич не сел, он стоял у трубы и смотрел на огород.
Колька снял с плеча Митяеву сумку. Два года она была при нём, с Семлёва, через Можайск, через Волгу, через Персию, через море. Сумка была лёгкая. Он положил её Прасковье Никитичне на колени.
Она узнала её сразу, Колька это видел: руки у неё легли на сумку, как на голову.
— Его, — сказала она.
— Его.
Она развязывала медленно, потому что узел был тугой: Колька его не развязывал, почти никогда.
Первым она достала кисет, синий, вышитый белыми нитками, с буквами «Д. И. П.».
— Я шила, — сказала Прасковья Никитична. — В тридцать девятом. На финскую.
Она подержала кисет и положила рядом, на бревно.
Потом достала письмо, треугольник, затёртый и мятый, с круглым почерком, как в медальоне. Прасковья Никитична посмотрела на почерк и замерла.
— Моё, — сказала она.
— Ваше. Он его с собой возил. Я не читал.
Она развернула и посмотрела, губы у неё шевельнулись. Колька видел, как она читает своё, себе, через два года. Потом она сложила письмо по сгибам, аккуратно, и положила на кисет.
— Не дошло, значит, — сказала она. — Ответ-то.
— Он хотел ответить. Не успел.
— Знаю, — сказала она. — Он не любил писать. Одно письмо за всё время. Одно.
Она полезла за пазуху, глубоко, достала оттуда тряпичный свёрток и развернула.
Там был другой треугольник, и почерк на нём был другой: крупный, корявый, буквы лезут друг на друга. Писано химическим карандашом, и буквы от него фиолетовые. Митяевы.
— Одно, — сказала Прасковья Никитична. — Июль. Конец. Последняя почта. Я его вот так носила. Когда жгли — на мне было. Всё сгорело. Фотографии. Карточки. Метрики. Всё. А это — на мне было. Не сгорело.
Она протянула письмо Кольке.
— Прочитай.
— Я?
— Ты. Вслух. — Она смотрела на него. — Я его сто раз читала. Маня наизусть знает. А вслух некому. Нюра плачет. Маня не может. А я — не буду.
Колька взял письмо и развернул. Бумага была мягкая, как тряпка, протёртая на сгибах насквозь, и буквы почти стёрлись: если знать, то видно. Колька не знал, он читал.
'Здравствуй, Паша. Здравствуйте, дочки Нюра, Зина и Маня. Пишу вам с фронта. Жив, здоров. Кормят хорошо. Езжу на машине, возим что прикажут, бензин, снаряды. Немец лезет. Но мы его держим.
Паша, не беспокойся за меня. Я заговорённый, сама знаешь. Три войны не взяли, и эта не возьмёт.
Есть тут парнишка-шофёр. Зовут Колька. А я зову Андреичем. Сам не знаю почему. Молодой, а руки старые. Машину слышит, как доктор. Мы с ним спорим про карбюратор. Он правый, но я ему не говорю. Хороший парнишка. Чудной. Он говорит, что немец побежит. Говорит, знает. Я ему верю, Паша. Сам не знаю почему.
Мане скажи: куклу привезу. С закрывающимися глазами. Пусть ждёт.
Нюре скажи, пусть мать слушает. Зине скажи то же.
Целую вас всех. Ваш муж и отец Прохоров Дмитрий'.
Колька дочитал и сидел, держа письмо. Буквы плыли; Колька моргнул, и буквы встали на место.
«Андреичем. Сам не знаю почему». Никто не знал почему, только Колька знал, и Андрей, и больше никто на всём свете. Митяй не знал, а звал.
— Андреич, — сказала Прасковья Никитична. — Это ты?
— Я.
— Чего ж Андреич? Ты ж Николай.
Колька молчал: что тут скажешь?
— Не знаю, — сказал он. — Он так звал. С первого дня.
Прасковья Никитична долго смотрела на него.
— Он всегда так, — сказала она. — Всем имена давал. Корову Бурёнкой не звал. Звал Председателем. Так и кликал: Председатель, домой! Это корову. — Она помолчала. — Значит, видел что-то. Раз Андреич.
Она взяла у Кольки письмо, сложила, завернула в тряпицу и сунула обратно за пазуху.
Нюрка плакала, тихо, отвернувшись. Манечка не плакала, она смотрела на Кольку.
Колька полез в нагрудный карман. Там было много всего: письма, два листа Бельского, гармошка, и на самом дне, под всем, в клеёнке, маленький плоский свёрток. Тот самый.
Он осторожно развернул клеёнку. Фотография была маленькая, мятая, с обломанным уголком. Женщина на стуле, полная, строгая, и три девочки: одна почти взрослая, другая с