Накладная на Тень - Кирилл Геннадьевич Теслёнок

Подпись вышла длинная, с росчерком через всю строку: «Элеонора». И что-то ещё, на языке, которого я не знал.

Терминал завизжал. Да, именно завизжал, как сигнализация на старой машине, высоко, на одной ноте, и экран залило красным. Зелёных букв не стало вовсе, по красному полю пошли чёрные.

[ТРЕВОГА: НАРУШЕНИЕ РЕЖИМА ЗАКРЫТОЙ ЗОНЫ]

[ОБЪЕКТ «ИНВЕНТАРЬ № 0002» ЯВЛЯЕТСЯ НЕОТЧУЖДАЕМЫМ ЭЛЕМЕНТОМ ВНУТРЕННЕЙ ЭНЕРГОЦЕПИ ПАВИЛЬОНА]

[СУБЪЕКТ «ЭЛЕОНОРА» КВАЛИФИЦИРОВАН: НАРУШИТЕЛЬ / РЕЙДЕР]

[СТАТУС «НЕПРИКОСНОВЕННЫЙ ГОСТЬ» АННУЛИРОВАН БЕЗ ВОЗВРАТА СРЕДСТВ]

[ПРИМЕНЁН ПРОТОКОЛ БЕЗОПАСНОСТИ: ПРИНУДИТЕЛЬНОЕ ВЗЫСКАНИЕ НЕУСТОЙКИ С НАРУШИТЕЛЯ]

[ВНИМАНИЕ КАССИРУ: ЗА ПРОДАЖУ ОСНОВНОГО ФОНДА ПРЕДУСМОТРЕН ШТРАФ: 10 000 ₽. ПОДТВЕРДИТЬ СДЕЛКУ? Y/N]

Десять тысяч. Жаба внутри меня взвыла тонко, как чайник, и я нажал Y, не дав ей договорить.

Экран мигнул. Красное осталось, визг стих. Я открыл поверх него окно «Вектора-0», то самое, с которого всё началось, со списком совместимых объектов. Список был на месте. Кротов, сто процентов. Соколова. Инвентарь № 0002, девяносто девять и четыре. Я подвёл курсор к третьей строке, нажал ввод и подтвердил выбор материала.

[МАТЕРИАЛ ВЫБРАН: ИНВЕНТАРЬ № 0002. ОЖИДАНИЕ ДОСТАВКИ В КАМЕРУ. ТАЙМЕР ИЗЪЯТИЯ: ПРИОСТАНОВЛЕН НА ПЕРИОД ПЕРЕДАЧИ.]

Красные цифры замерли. Две одиннадцать.

Лера у стены смотрела на монитор. Она его видела в отличие от Элеоноры, ей было видно под углом, и лицо у неё было такое, будто она читает чужую историю болезни. Фина не смотрела никуда. Она просто стояла с опущенной головой и, кажется, ждала команды «идём».

— Что это было? — спросила Элеонора. Монитор к ней стоял спиной, она видела только отсвет красного на моём лице. — Твоя касса кричит. Она недовольна?

— Она всегда недовольна, когда уходит фонд. — я свернул окна, выпрямился и развёл руками. — Увы, регламент. Имущество передаётся в месте хранения, самовывоз. Так в договоре, вы читали.

— Я читала. — грани качнулись в сторону Фины. — Девочка стоит здесь. Я могу забрать её здесь.

— Нет. Здесь торговый зал, а по номенклатуре она базируется в щитовой. Накладную я могу закрыть только там. Прошу за мной.

Она издала звук. Короткий, резковатый, звон бокала, по краю которого провели мокрым пальцем чуть сильнее, чем надо. Но пошла. Я вышел из-за прилавка, Фина двинулась за мной сама, не дожидаясь, и мы пошли по коридору втроём: я впереди, Фина за мной, Элеонора третьей, со своим шлейфом, который шуршал битым стеклом по линолеуму.

Лера осталась у стены. Я слышал, как она сделала несколько шагов следом и остановилась в проёме между залом и коридором, не решаясь ни идти, ни вернуться.

Первый звук я услышал, не дойдя до щитовой метра три.

Генератор. Чугунный стук «Урала» за стеной сбился с ритма. Он всегда работал ровно, как трактор, а тут дал перебой, провалился на полтакта и тут же вернулся. Но уже ниже и тяжелее, с таким гулом, который слышишь не ушами, а животом.

Лампы в коридоре мигнули и стали оранжевыми. Как в вагоне, когда поезд входит в тоннель.

Второй звук пришел откуда-то из-под пола. Долгий, скребущий, металлический, будто где-то под стяжкой что-то длинное и ржавое поворачивалось вокруг своей оси и вставало в паз.

— Что это? — спросила Элеонора сзади.

Я не успел ответить. Её туфли чиркнули по полу, издав резкий лязг. Такой, с каким монтировка прилипает к электромагниту на свалке, и потом её не оторвать.

Я обернулся.

Она стояла и не могла сдвинуть ног. Подол платья лежал на полу, под ним угадывались туфли, и туфли эти были вжаты в линолеум так, будто под ним оказалась не стяжка, а что-то, что держит.

Она дёрнула одной ногой. Раздался скрежет стекла по металлу. Нога не оторвалась, но поехала. Креозотовая плёнка под подошвой сделала своё дело: туфля скользнула вперёд по той невидимой линии, к которой была прижата, на полметра, и Элеонора качнулась и выбросила руки для равновесия.

Грани на ней звенели. Не мелодично, а на пределе, как звенит стекло перед тем, как лопнуть. И под этот звон хрусталь мутнел. Там, где по полу шёл низкий гул генератора, где он отдавал в стены, её осколки теряли прозрачность, становились белёсыми, как лёд.

С их краёв сыпалась пыль. Мелкая, стеклянная, она искрила в оранжевом свете и оседала на подол.

— Кассир. — голос разложился на все пять частот, и каждая была на тон выше, чем надо. — Кассир, что происходит?

Вторая туфля поехала следом за первой. Стеклянную приму тянуло, на полусогнутых, с тем самым скрежетом, и тянуло к двери щитовой, которую Фина уже молча открыла. Из двери валил жар.

Люк был открыт. Я видел это через проём. Чугунная крышка с клеймом «1978» стояла дыбом, на петлях, а под ней в полу зияло круглое жерло, и из него шёл не свет, а что-то плотнее света, рыжее, пульсирующее.

Сорок восемь ударов в минуту, каждый из которых отдавался прямо в зубах.

Элеонора доехала до косяка и вцепилась в него. Пальцы, стеклянные, длинные, обхватили стальную раму двери, и на секунду движение остановилось. Я услышал, как она втянула в себя звук, и грани на ней на миг перестали дрожать.

Потом два пальца лопнули. Два на правой руке, у самого основания, с коротким сухим звуком, как ломают сосульку. Осколки упали на порог, и то, что было пальцами, остались висеть на раме, прилипшие к стали.

— Что происходит⁈ — закричала она, забыв про гордость и оперу. Обычный крик испуганной женщины.

Я остановился в дверях щитовой, сбоку, где пол не тянул. Фина стояла по другую сторону, у щитка.

— Объясняю, — сказал я. Голос вышел ровный, суше, чем я хотел, как у диспетчера на вокзале, который сообщает о задержке. — Деповской лунго это железо. Тяжёлые металлы, магнетитовая взвесь, так в составе. Ваши зеркала на ртутной амальгаме, амальгама с железом сцепилась, и вы теперь не кварц, Элеонора. Вы сплав. Довольно плотный, судя по звуку.

Её протащило ещё на полметра. Туфли шли по полу щитовой, оставляя за собой две чёрные маслянистые полосы, точно вдоль того места, где под бетоном лежало что-то, что я никогда не видел и о чём теперь догадывался.

— Если без долгих объяснений, там что-то вроде