От Смоленска до Москвы - Андрей Николаевич Савинков
— Я думаю о вас ровно то, что положено думать человеку, отвечающему за вашу жизнь, — невозмутимо ответил немец. — Пятнадцать лет, горячая кровь, первая большая битва. Видел я немало таких, для многих из них никогда не наступало шестнадцать.
Ну что тут скажешь, Пауль прав, он ведь не может предположить, что мне внутри больше сорока, а тело это вообще чужое фактически.
— Я не полезу в первую линию, но видеть происходящее должен. Поэтому оставаться тут, когда мои люди сражаются там, я совершенно точно не собираюсь.
Пауль несколько секунд смотрел на меня, потом коротко кивнул.
— Хорошо. Но если я скажу назад — вы едете назад.
— Договорились.
Разумеется, я лукавил. Вернее, не то чтобы впрямую врал, скорее оставил себе простор для манёвра, чтобы потом за прямую ложь извиняться не нужно было. Впрочем, кажется, немец это прекрасно понял, потому что посмотрел на меня так, будто мысленно уже прикинул, как именно будет хватать королевича и тащить прочь в случае необходимости. Уверен, что если для этого ему придётся пустить в ход силу, то за немцем не заржавеет.
Тем временем вокруг началось то, что нормальный человек назвал бы бардаком, а местные командиры — на громкое имя «офицеры» они, на мой взгляд, совершенно не тянули — развёртыванием в боевой порядок.
Гусары, выдвинувшиеся вперёд, перестраивались из растянутой походной колонны в нечто похожее на линию, казаки уходили левее, к редкой полосе кустарника, где им было удобнее действовать россыпью. Слышались резкие окрики, фырканье лошадей и торопливый лязг вынимаемого из ножен оружия.
Трубачи, получив сигнал, уже начали свою часть спектакля. Сначала один «музыкальный инструмент» справа, потом второй значительно левее, потом где-то за спиной короткая серия сигналов, ещё один ответ с опушки, ещё два — из низинки у ручья.
Наверное, все эти сигналы имели какое-то реальное значение в польской армии, но для меня это выглядело странной какофонией длинных и коротких трелей. Такая себе аналоговая азбука Морзе.
Если не знать, что всё это исполняет команда — назовём её компактной, чтобы не применять более грубых слов, — из пары десятков специально разосланных людей, вполне можно было решить, что там в тумане разворачиваются полки, выходит на позиции артиллерия, хоругви изготавливаются к бою, целая армия, скрытая до времени от глаз, надвигается, закрывая кольцо окружения и возвещая тем самым о скорой гибели войск Русского царства. Я чуть было сам не поверил.
Ещё через пару минут уже развёрнутая для атаки гусарская хоругвь — а вслед за ней и мы с охраной — выехала на открытое пространство, откуда уже непосредственно было видно противника.
Русский лагерь стоял чуть правее, представляя собой беспорядочное нагромождение телег, шатров и каких-то наспех сооружённых заграждений. Причём последние, судя по всему, прикрывали только фронт, атаки на нашем направлении Шуйский, видимо, не ждал совершенно.
Между нами и лагерем тянулась низина, прорезанная ручьём, местами заросшая кустарником, местами превращённая в вытоптанное сотнями копыт отвратительное месиво.
Вдали справа, почти на пределе видимости, скорее угадывались, чем были реально видны, сошедшиеся в схватке войска. Над полем боя висела густая пороховая — и не только, что-то там, наверное, горело, во всяком случае, поднимающиеся вверх столбы чёрного дыма на это намекали вполне явно — дымка, периодически из этой серой массы вырывались отдельные яркие вспышки — залпы пехоты или пушек, — после чего всё вновь заволакивало новыми порциями белёсого «молока».
Ближе к нам творилось что-то менее масштабное и куда более прозаичное: с появлением на берегу Вдовки — собственно, первые ряды наших гусар прямо сейчас эту речушку, и так неглубокую, так ещё и обмелевшую по летнему времени сверх всякой крайности, активно форсировали — по лагерю противника начали расходиться первые волны паники.
Несколько сотен пеших людей, чью «полковую принадлежность» я различить не смог бы даже под страхом смертной казни, прямо сейчас пытались стянуть телеги в некоторое подобие укрепления, за которым можно было бы укрыться. Кто-то куда-то бежал, что-то кричал, какие-то явно начальственные люди махали руками, пытаясь изобразить оборону из ничего.
Несколько десятков верховых рванули было в сторону гусар, но, не доехав пару сотен метров — наши ударные сотни уже к этому моменту оказались на том берегу и начали набирать разгон для таранного удара, — завернули в сторону и, нахлёстывая лошадей, рванули прочь, видимо, трезво оценив свои перспективы в прямом столкновении с польской «кованой ратью».
Гусарская хоругвь ударила по защитникам русского лагеря так, как умели бить только поляки в эти годы, — мощно и бескомпромиссно, не оставляя неподготовленному противнику ни единого шанса, переворачивая ход битвы в одно мгновение.
Надо отметить, что основной «метой» использования кавалерии в эти годы был не таранный удар, а стрельба. Классические европейские рейтары, вооружённые пистолетами, подъезжали к пехотному — в первую очередь копейному, который как раз для таранной кавалерии был практически неуязвим, — строю и начинали обстреливать его с безопасной для себя дистанции используя прием конного караколлирования. Очень эффективно против медленной не стреляющей пехоты, не способной фактически ничего рейтарам противопоставить.
Гусары же действовали иначе — одновременно «по старинке» и «по-новому», в будущем уже в XVIII и XIX веках европейская кавалерия вновь вернётся от преимущественно стрелковой тактики к ударной, так что тут гусары, можно сказать, были самой прогрессивной кавалерией чуть ли не всего мира. Жаль только, очень дорогой.
Я видел это со стороны, с небольшого пригорка, куда меня «оттеснил» Пауль со своими немцами. Охранник тоже был не дурак — «надо смотреть — смотри, но приближаться слишком сильно всё равно не позволю».
Линия всадников, мгновение назад растянутая и неровная, вдруг словно собралась в кулак, опустила копья — те, у кого они были, — и врезалась в копошащуюся у телег толпу. Оттуда попытались затормозить атаку залпом из пищалей, но гусары, кажется, этого вовсе не заметили, с тем же успехом можно было бы пытаться остановить набравший ход локомотив мухобойкой.
Звук был такой, будто кто-то уронил гору посуды с колокольни. Треск, лязг, крики, ругательства, звон клинков — и первая шеренга импровизированного обозного охранения просто перестала существовать. Её тупо смело и втоптало в землю. Страшная смерть.
— Вперёд, держаться за линией! — гаркнул Пауль, вырвав меня из какого-то нашедшего на меня созерцательного состояния, и его немцы потащили меня вниз с холма, держа плотным кольцом.
Мы неторопливым шагом «форсировали» речушку. Вдовка, как уже упоминалось, к середине лета обмелела до смешного, вода стояла едва выше бабки коню, однако дно было топкое, а берега уже окончательно