ОружейникЪ 1867. Тульский патрон. - Евгений Аверьянов
Их отправили под печатями в жандармское управление. Остальное железо сверили с исправленной накладной и разрешили к перевозке. С началом навигации барка могла уходить в Москву, но уже без того, что скрывалось среди лома.
Вечером Сенька снова оказался у калитки Голутвина.
— Ну как, мерщик? Барку всю перебрали?
— Всю. Восемнадцать стволов изъяли, — кивнул я.
— А грузчик меня гнал, будто я трубы от ружей не отличу! — воскликнул мальчишка.
Сенька ухмыльнулся, сдвинул шапку на затылок и пошёл к воротам — на этот раз ничего не выпрашивая.
В субботу, восьмого апреля, Аверкиев показал мне две бумаги, доставленные из заводской конторы по запросу следователя. Первая оказалась прошлогодним актом о списании стволов в лом. В ней значилось: «Забракованы при приёмке и списаны в лом». Недостатки не были расписаны подробно, зато под актом стояла знакомая подпись Ковригина.
— Это из заводской книги? — спросил я.
— Заверенная выписка, — ответил штабс-ротмистр. — Подлинник и записи о выбытии следователь запросил особо. А здесь их объяснение.
Второй лист сообщал, что хозяйственная часть произвела списание по акту приёмщика. За оценку качества отвечал Ковригин; контора лишь исполнила оформленное им решение. В тексте не было прямых обвинений, но распределение ответственности читалось вполне ясно.
— Получается, все действия конторы правильные, а если акт неверен, отвечать одному Ковригину, — заметил я.
— Так контора отвечает, — сказал Аверкиев. — Доказать обратное одной находкой на барке нельзя.
Я снова взглянул на акт. Прямые стволы могли иметь скрытые недостатки, а следы сошлифовки сами по себе не показывали, какие отметки исчезли. Но противоречие между бумагой и металлом уже требовало проверки:
— Если под сошлифовкой найдётся приёмное клеймо, как оно согласуется с актом о браке при приёмке?
Аверкиев сложил оба листа.
— Сейчас у нас бумага против металла. Металл скажет своё слово на травлении.
— Тогда прошу исследовать стволы немедленно, ваше благородие, — предложил я. — Только не мастерами Тульского завода. Все они служат той самой конторе, чей акт придётся проверять. И меня сведущим человеком назначать нельзя: я сторона по делу Ковригина, а оно — об отцовской партии.
Штабс-ротмистр придвинул бумагу.
— Пишите следователю прошение. Обстоятельства и предложенных мастеров укажите без общих рассуждений.
Я составил прошение тут же. Перечислил восемнадцать опечатанных стволов, их приметы и основания для исследования сошлифованных участков. Просил провести травление без промедления при следователе, пригласив сведущих людей со стороны; предложил мастеров Петербургского арсенала, знакомых с нашей опытной работой. В последнем абзаце пояснил, почему участие заводских мастеров не обеспечит независимости заключения. Аверкиев проверил текст и приложил копию протокола пристанского осмотра. Писарю велел внести прошение в книгу сегодняшним числом и отправить по команде в тот же день. Контора письменно отдала Ковригина, и теперь ему молчание Захара было нужнее, чем кому-либо.
Из жандармского управления я направился на завод. Требование о выдаче сотни старых ружей под переделку на мой затвор было подано четвёртого февраля; минуло два месяца, а оружия мы не получили.
В конторе знакомый писарь отыскал нужную строку в книге:
— Получено четвёртого февраля. Передано на рассмотрение. Отметки о разрешении отпуска нет, Иван Тимофеевич.
— Выписку сделайте сегодняшним числом, — попросил я. — Мне в книгу опытной партии нужно подтвердить задержку.
— Опять донесение готовите? — уточнил писарь.
— Пока просто отмечаю, почему без ружей остаёмся, — пояснил я.
Писарь снял выписку, проставил восьмое апреля и выдал её под расписку. Я проверил число и отправился к выходу. На дворе как раз заканчивалась смена; возле ворот толпились мастеровые, кто-то ожидал расчёта, другие собирались идти домой.
У навеса стоял Захар с высоким широкоплечим мужчиной в рабочем кафтане. Я узнал старика сразу, а второго прежде не встречал. Рядом с ними находился Ковригин. Его голос доносился до проходящих мимо работников:
— Теперь приёмка у людей Михаила Павловича. Строго смотрят: иной ствол пять раз перемерят, прежде чем взять. На браке заработка не сделаешь, а бракоделов никто держать не станет.
— У меня работу по стволу принимают, а не по разговорам, — ответил молодой мужчина.
— Так-то оно так. Только если отец у мастера на язык слаб, найдётся кому и сыновнюю работу разобрать, — хмыкнул Ковригин. — Не пройдёт ствол приёмку — чем семью кормить станешь?
Мужчина сжал кулаки, но Захар положил руку ему на предплечье. Ковригин заметил меня и заговорил ещё громче.
— А у стариков внуки растут. Им хлеб нужен каждый день, а не следовательские бумаги. Прежде чем по конторам ходить, стоит подумать, кому после отвечать придётся.
Я остановился перед ним.
— Это ты Захару угрожаешь, Ковригин? — спросил я, глядя ему в глаза.
У ворот притихли. Мастеровые, ожидавшие расчёта, повернулись к нам.
— Нет-нет, Иван Тимофеевич, — поспешно отозвался Ковригин. — Я только о работе говорил. По-доброму советовал.
Я шагнул ближе.
— Тогда оставь его семью в покое. Услышал меня?
— Услышал, Иван Тимофеевич, — произнёс он уже тише и отступил в сторону.
Мастеровые переглянулись. Только что Ковригин на весь двор распоряжался чужим заработком, а теперь сам освобождал мне дорогу.
Я прошёл мимо него и подошёл к молодому мужчине.
— Как звать? В каком цеху?
— Степан. В ствольном, — ответил тот.
— Хорошо, — кивнул я, прошёл через ворота и направился к дому.
За воротами пришлось уступить дорогу заводской подводе. Степан с Захаром уже шли по противоположной стороне улицы: молодой поддерживал старика под локоть. Ковригин остался у ворот.
Он бил туда, куда следствие не доставало, — по хлебу Захаровой семьи.
В понедельник, десятого апреля, Аверкиев сообщил, что Захара вызывали к следователю. Старик на вопрос о приёмке ответил: «Не помню», а о старых полосах сказал: «Полосы не разбирал».
— Хотя он в тот день сам получал полосу, держал в руках ту, что ушла на отцовскую партию, и отличил её от своей, — заметил я.
— Подтверждения от него нет, — ответил штабс-ротмистр, закрывая книгу. — Без живого свидетеля полоса — это ваше слово против его бумаг.
Во вторник, одиннадцатого апреля, я отправился к Захару. Его двор находился на краю Заречья, где за последними домами начинались огороды. После оттепели дорогу разбило; по обочинам ещё лежал грязный снег, в глубоких колеях стояла вода.
Возле сарая играли двое мальчишек. Старший катил деревянный обруч, младший бежал следом с палкой, которой то и дело задевал брату ноги. При моём появлении они остановились.
— Дед