Хозяйка трактира «Старый Ям» - Вивьен Ламур

Детки. Он спросил про моих детей.

И тут внутри что-то щелкнуло. Совсем как тогда, в первый день, когда я увидела кровь на своих молодых руках и поняла, что прежней жизни больше нет. Только теперь вместо растерянности пришла ярость. Холодная, расчетливая, умелая.

Я распрямилась. Пальцы все еще сжимали перила, но теперь не для того, чтобы устоять, а чтобы опереться. Я сделала шаг вперед, к самому краю крыльца, почти нависая над ним.

— А с какой это стати, Степан Игнатьевич, — сказала я, и голос мой прозвучал так, что сама себя не узнала, — вы моих детей касаетесь в своих расспросах? Здоровы ли они — это вас не касается. А вот моего здоровья хватит, чтобы помочь вам с лестницы сойти.

Тишина стала звонкой. Груня ахнула, зажала рот рукой. Иван, который до этого стоял с кулаками наготове, медленно разжал пальцы и уставился на меня так, будто впервые увидел. Федька вытаращил глаза из-за угла конюшни. А мужики, что стояли в тенечке и наблюдали за сценой, замерли с открытыми ртами.

Рогожин опешил. На секунду, всего на секунду, но я это увидела. Он не ожидал. Он думал, что я буду плакать, просить, унижаться. А я стояла и смотрела на него сверху вниз.

— Ты… ты что, Машка? — выдавил он наконец. — Совсем с ума сошла? Да я тебя…

— Вы мне «тыкать» перестаньте, Степан Игнатьевич, — перебила я, и голос мой набирал силу. — Я вам не Машка, а Мария Петровна. И месяц, что вы по векселю отписали, еще не истек. Так что на своей территории я пока хозяйка.

Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но я не дала.

— И имейте в виду: за такие грабительские проценты, как в вашей расписке, я на вас в суд подам. Знаете, как это делается? Я вам всю бухгалтерию перетряхну, все темные сделки наружу вытащу.

— Да ты… — он побагровел. — Да кто ты такая?

— Я та, кто подаст заявление о возобновлении расследования смерти моего мужа, — сказала я. — Погиб он при весьма загадочных обстоятельствах, сразу после разговора с вами. И если я узнаю — а я узнаю, у меня теперь везде глаза и уши, — что ваша фамилия в этом деле фигурирует, вы у меня по этапу пойдете. Понятно?

Он смотрел на меня так, будто я заговорила на древнекитайском. Эта баба, которую он считал сломленной вдовой, несла какую-то околесицу про суд, проценты, расследование… Но говорила так, что мурашки по коже. Откуда она знает такие слова? Где научилась так смотреть?

Я не дала ему опомниться.

— А теперь катитесь отсюда, Степан Игнатьевич. Это частная собственность, и я имею полное право отказать в обслуживании клиенту, который позволяет себе хамство. Чтобы духу вашего здесь не было до срока. Вон!

И рукой указала на ворота.

Рогожин попятился. Он споткнулся о собственные ноги, выругался, но продолжал пятиться, бормоча:

— Да ты… белены объелась… совсем баба сдурела…

А потом кто-то из мужиков не выдержал и заржал. Громко, от души. К нему присоединился второй, третий. Двор загудел от смеха.

Рогожин побагровел так, что, кажется, даже уши задымились. Развернулся и почти побежал к своей повозке. Кучер, не дожидаясь команды, хлестнул лошадей, и повозка вылетела со двора под улюлюканье и свист.

Я стояла на крыльце, вцепившись в перила, и смотрела, как пыль оседает за воротами.

Адреналин схлынул. Ноги стали ватными, руки затряслись мелкой дрожью. Я пошатнулась и чуть не упала, но удержалась. Груня уже бежала ко мне, Иван стоял с открытым ртом, а мужики все еще гоготали, но уже потише, косясь на меня с уважением.

И тут я перевела взгляд в сени.

В полумраке, прислонившись к косяку, стоял Черкасов. Сложил руки на груди, на лице — широкая, почти мальчишеская улыбка. Он смотрел на меня и, кажется, был счастлив как ребенок.

— Браво, Мария Петровна, — сказал он тихо, но каждое слово прозвучало отчетливо. — Браво.

Он вышел из тени и не спеша захлопал в ладоши. Негромко, но от души.

— Григорий Васильевич… — выдохнула я сипло. — А вы были…

— Здесь. С первой секунды. Хотел вмешаться, но вы меня опередили. И знаете что? — он покачал головой, не переставая улыбаться. — Я в жизни не видел ничего великолепнее. Вы его не просто выгнали… вы его уничтожили. Словами. Это похлеще любого жульена, честное слово.

Груня подхватила меня под локоть:

— Мария Петровна, да вы присядьте… водички… Иван, не стой столбом!

Иван очнулся, кивнул, но продолжал смотреть на меня с таким выражением, будто я ему не хозяйка, а по меньшей мере царица Савская.

Мне принесли воды. Я пила и чувствовала, как внутри потихоньку отпускает.

Черкасов присел рядом на корточки, чтобы быть на одном уровне, и сказал тихо:

— Вы только что при них уничтожили местного тирана. Теперь они ваши навеки. Такое не забывается.

Я допила воду, отставила кружку и только тогда позволила себе улыбнуться.

Груня понятливо отошла, давая нам поговорить.

— Григорий Васильевич, — сказала я, уже деловито, как после передышки. — Пока вы в город ездили, я наблюдения вела. Федька говорит: по понедельникам и четвергам, после захода солнца, со стороны завода идут три подводы. Едут не в город, а мимо нас, сворачивают в лес, в объезд. Возвращаются пустыми часа через два.

Черкасов слушал внимательно, в глазах загорался знакомый холодный огонек.

— То есть где-то в лесу у них перевалочный пункт, — сказал он. — Там они перекладывают груз…

— Значит, если мы будем знать, когда следующая передача, и застанем их там… — подхватила я.

— … я смогу привести понятых и накрыть всю цепочку, — кивнул он. — Мария Петровна, вы… вы не перестаете меня удивлять.

Я хотела ответить, но тут со стороны леса показался Алеша.

Корзинка у него была полная, но лицо — загадочное, чуть испуганное, но довольное. Он подошел, покосился на Черкасова, на людей во дворе, и молча встал рядом. Ждал.

— Пойдемте в дом, Григорий Васильевич, — сказала я, поднимаясь. — Кажется, у нашего полководца донесение.