Хозяйка трактира «Старый Ям» - Вивьен Ламур

— Все правильно, Иван, — сказала я с теплотой. — Пусть знают. Так и будет.

Иван улыбнулся в усы и пошел дальше.

А в воротах уже показался Черкасов на Орлике. Федька выбежал принимать коня, что-то зашептал ему на ухо: рапортовал о сегодняшних наблюдениях. Черкасов слушал, кивал, потом глянул на меня, на Алешу, который стоял рядом и сжимал в руках кисет.

— Пойдемте в дом, — сказал он негромко. — Рассказывайте.

В трапезной горели свечи. После ужина здесь было пусто и тихо, только пахло хлебом и высохшими травами. Мы сидели за столом втроем: я, Черкасов и Алеша.

— Григорий Васильевич, у нас новости, — начала я. — Иван из города вернулся. Слухи про нас уже пошли, чиновник тот растрезвонил. А это… — я кивнула на сына, — у Алеши находка.

Алеша положил на стол кисет и рассказал все по порядку: и про кострище, и про табак, и про буквы не по-нашему.

Черкасов взял кисет, долго рассматривал, нюхал табак, вертел в руках, вглядывался в метку. Лицо его становилось все более сосредоточенным, в глазах загорелся тот холодный, профессиональный блеск.

— Табак не наш, заграничный, — сказал он тихо. — Дорогой. В Крутогорске такой только у купцов первой гильдии и у иностранных инженеров на заводе. А метка… кажется, это клеймо рижской табачной фабрики. Сюда такие поставки — редкость. Значит, люди здесь останавливались не простые. И связь с заводом…

Он поднял глаза на Алешу, и голос его смягчился:

— Молодец, Алексей. Спасибо тебе. И Федору спасибо передай. Знаю, он тоже сегодня не зря время провел. Такие помощники любому следователю на вес золота.

Алеша расправил плечи, покраснел от гордости. Я только погладила его по голове:

— Ступай спать, полководец. Завтра новый день.

Он кивнул, чинно попрощался с Черкасовым и убежал наверх.

Я обернулась:

— Григорий Васильевич, вы с дороги, небось, голодный. Ульяна Потаповна ужин оставила, я сейчас распоряжусь.

— Благодарствую, Мария Петровна. От ужина не откажусь.

Пока он ел, я сидела рядом, пила травяной настой и думала о том, что сегодня сказал Иван. Слухи про нас пошли, чиновник тот растрезвонил по всему городу, Семен по тракту разнес. Хорошо, конечно. Гости поедут, деньги пойдут.

Но ведь и до Рогожина эти слухи дойдут. И быстро.

Я усмехнулась про себя. Пусть доходят. Пусть знает, что «Старый Ям» не просто стоит — он цветет. Что бы он там ни задумал, мы просто так не сдадимся. А с такими помощниками, как мои мальчишки, да с таким постояльцем, как Черкасов… посмотрим еще, кто кого.

Черкасов доел, поблагодарил и ушел к себе. А я еще долго сидела в тишине, слушая, как за окном шумит лес, и думала о том, что день прошел не зря.

Глава 15 Своя земля

Солнце только-только продрало глаза из-за леса, когда я уже была в огороде. Роса блестела на листьях, воздух стоял свежий, чистый, и пахло так, как может пахнуть только ранним утром в начале июня: мокрой травой, цветущей сиренью и чем-то таким… обещающим, что ли.

Картошка взошла ровными рядами, зеленела бойко. Слава богу, заморозки обошли стороной. А вот капустная рассада в ящиках уже переросла, того гляди зачахнет, пора высаживать. Я как раз прикидывала, сколько грядок осилю до завтрака, когда за спиной раздалось знакомое кряхтенье.

— Мария Петровна, вы чего это?

Ульяна Потаповна стояла у плетня с корзинкой для зелени и смотрела на меня так, будто я собралась в огороде клад закапывать. А я и вправду, наверное, странно выглядела: тащила к грядкам корзину с перепревшим навозом, который еще с осени в дальнем углу лежал, дозревал.

— Ульяна Потаповна, — сказала я, отряхивая руки, — а вы замечали, что на том месте, где коровник стоял, трава всегда гуще растет?

Она задумалась, припоминая:

— Ну… замечала.

— Вот потому что навоз землю удобряет. Только свежий нельзя: корни сожжет. А этот перепревший — самое оно. Видите? — я зачерпнула горсть темной, рассыпчатой массы. — Он уже землей пахнет, а не навозом.

Пальцы сами знали, что делают: память Марии помнила, как в детстве отец вывозил навоз в поле, как ругался, что земля без него родит хуже. Она-то знала, что навоз — дело нужное. А вот про то, что свежий класть нельзя и что перепревший лучше, это уже мое, Евгении, с дачи, с тех бесконечных летних сезонов, когда мы с соседями спорили, чем подкармливать помидоры. И про шахматный порядок, и про заглубление рассады — тоже оттуда. Из той, другой жизни, где у меня была своя земля, свои грядки и куча умных книжек по садоводству, которые я читала долгими зимними вечерами.

Мария дала мне руки, привычные к работе, и чутье на землю. А я дала ей знания. И получалось, кажется, неплохо.

Ульяна подошла ближе, понюхала, удивилась:

— Ишь ты… И не воняет почти. И что ж вы с ним делать собрались?

— В лунки класть, когда капусту садить будем. Хочешь, вместе попробуем?

Она покосилась с сомнением, но я уже знала этот взгляд: профессиональное любопытство в ней боролось с привычкой все делать по старинке. Любопытство, как обычно, побеждало.

— А ну показывайте, — сказала она и поставила корзинку на траву.

Я взяла колышек, наметила первую лунку. Потом вторую: не в ряд, а чуть наискосок.

— А эта чего не ровно-то? — сразу вцепилась Ульяна.

— Чтоб солнце всем хватало. Если рядами сажать, крайние всегда в тени будут. А в шахматном порядке — каждому свой свет.

Она хмыкнула, но промолчала. Я бросила в лунку горсть перегноя, присыпала землей, полила водой из ведра и только потом аккуратно опустила рассаду, заглубляя чуть ниже, чем она росла в ящике.

— А это зачем? — не отставала Ульяна. — Заглубляете-то чего?

— Чтоб корешки быстрее в тепло пошли. И притенить сверху надо, вон той же землей или перегноем. Тогда влага дольше держится.

Ульяна молча присела на корточки, взяла из корзины горсть перегноя, повторила все в точности. Глаза у нее горели тем самым огоньком, с которым она колдовала над жульеном.

— Мария Петровна, — спросила она вдруг, не поднимая головы, — а откель вы все это знаете?

Я замялась на секунду, но нашлась быстро:

— В книжках читала. У батюшки в детстве библиотека была.

Ульяна покачала