ОружейникЪ 1867. Тульский патрон. - Евгений Аверьянов
— Здесь и устроим снаряжение, Афанасий Петрович. В общей мастерской открытый огонь, железная стружка, люди ходят целый день. Капсюли туда не понесём.
— Крыша исправная, сырости нет. — Голутвин осмотрел стены. — Только столов здесь не было. И освещение придётся устраивать.
— Стол поставим у дальней стены, — я показал Никанору место. — Перед ним — щит в два слоя досок, с небольшим окошком для подачи коробок. За столом работает один человек, остальные остаются за щитом.
— На одних стойках щит не оставлю. — Никанор прикинул, где пройдут крепления. — Закрепим к стенам и полу, чтобы не опрокинулся.
Он нашёл карандаш, сделал несколько отметок на брусьях и повернулся к двери — посмотреть, какие доски есть у плотников.
— Ты мне сперва весь порядок расскажи, Иван Тимофеевич. — Голутвин остановил Никанора, уже собравшегося за досками. — Не хочу завтра заново сарай перестраивать.
Я развернул набросок на ящике. Голутвин поднёс его к свету, нашёл на рисунке щит и ткнул пальцем в окошко.
— А это для чего? Дверь ведь рядом, — заметил он.
— Чтобы подносчикам не приходилось всякий раз входить, Афанасий Петрович, — пояснил я. — За столом с капсюлями работает один человек. Остальные передают ему коробки через окошко. Так и дверь останется свободной, и никто мастера под локоть не толкнёт.
— А если понадобятся ещё руки? — спросил Никанор.
— К столу второй человек не подходит. Подавший коробку должен убрать руки прежде, чем её примут с той стороны. Никто не тянется за щит, — пояснил я.
— Полку устрою с наружной стороны, — предложил Никанор. — Тогда и тянуться внутрь будет незачем.
— Про кожу не забудьте. — Голутвин указал на стол. — Ежели опасно, работников с голыми руками не поставишь.
— Работать будут в рукавицах и кожаном фартуке, — я кивнул купцу. — После смены всё оставлять здесь. К горну в них ходить нельзя: нечего тащить сюда окалину и железную стружку.
— Сарай, доски вдвое, стол, кожа, на всех по рукавице. — Голутвин записывал расходы на обороте наброска. — Ещё рабочих от основных заказов оторвём. Недешёвая затея.
— Сарай дешевле двора, Афанасий Петрович. И людям за щитом будет куда укрыться. Только без самовольства, — добавил я, обращаясь к Никанору. — На первых порах все указания исполнять буквально. Если кто предложит иной способ, сперва проверим его, а потом допустим к работе.
В прежней жизни это называлось техникой безопасности, и мои люди без неё к взрывчатому составу не подходили. В Петербурге порядок обеспечивал арсенал; здесь устанавливать его предстояло мне.
Никанор позвал Матвея, помогавшего убирать старые козлы, и велел привести плотников с инструментом.
— Хорошие доски возьмите, не ящичные. — Он показал Матвею набросок. — Щит поперёк сарая, проход оставляем здесь. Плотникам я сам место укажу.
— А работать здесь кто будет? — поинтересовался Матвей. — Нам ведь ещё гильзы тянуть.
— Вы на прессе продолжите работать. Для капсюлей назначим смену из ваших и других людей. Учиться будут по очереди, всех сразу из мастерской не забираем, — объяснил я парню.
— Значит, сперва сам покажешь? — уточнил Никанор, убирая набросок в сторону.
— Первую сотню из каждого нового ящика пока стану сажать сам, — обернулся я к Никанору. — Остальных будем допускать постепенно. Как пятеро сделают сотню без меня, моё место за столом освободится.
— И надолго ты себя к сараю привязываешь? — Голутвин убрал карандаш. — У тебя пресс, Ушаков, Шабров, завод всё с ружьями тянет. Не можешь же ты за каждым капсюлем сидеть.
— До первой чужой сотни, — я кивнул на мастерскую — Десять тысяч я сам не посажу, Афанасий Петрович, да и незачем. У ваших работников тоже руки есть.
— Тогда доски и кожу запишем за партией. — Купец подвинул мне расчёт. — А научившихся не держи зря: пусть других обучают.
Вот этого я и добивался. Пока за каждой мелочью бегут ко мне, никакого настоящего производства не получится. А если мастера начнут сами учить новичков, можно будет браться и за следующий заказ
Матвей к этому времени привёл плотника, и тот с Никанором тут же заспорил, какие из стоявших во дворе досок брать: мастер хотел взять сухую и широкую, плотник жалел материал для других заказов. Голутвин выслушал обоих и велел выдать нужное, но количество записать точно. Я оставил их договариваться и отправился к прессу.
Казённые капсюли уже доставили по наряду, в деревянных ящиках с жестянками внутри. Складская приёмная запись на каждом ящике содержала номер партии, количество и слова «проба произведена». Приказчик занёс номера в книгу и отвёл под ящики сухую запираемую комнату. До устройства сарая распечатывать их не стали.
До обеда от пресса меня позвал приказчик:
— Иван Тимофеевич, у калитки мальчишка просится. Говорит, что у Мокея служил, и требует вас позвать. По делу ли, не добился.
— Какой мальчишка? — уточнил я.
— Худой, шапка набекрень. За словом в карман не лезет, — ответил приказчик.
У калитки ждал Сенька. За прошедшие месяцы он вытянулся, но старый полушубок сидел на нём по-прежнему кое-как. Заметив меня, мальчишка одёрнул рукав и ухмыльнулся. Он стоял так, чтобы видеть и ворота, и дорогу к мастерским. Приказчик, очевидно, уже пытался отправить его прочь, но Сенька не собирался уходить, пока сам не узнает, найдётся ли для него дело:
— Здорово, мерщик! А я уж думал, ты из своего Петербурга и не воротишься. Слышал, тебя там наградили. Покажешь?
— Покажу как-нибудь. Ты лучше расскажи, чего понадобилось, — улыбнулся я.
— Работы ищу. — Сенька придвинулся к калитке. — Мокея забрали, поручений не стало, а есть каждый день хочется. У колодца бабы говорили: мастер Курбатов людей берёт. Вот и пришёл.
— Что, кроме беготни, умеешь? — спросил я.
— А чего не умею? Пружину помнишь, как ты испытывал? Я рычаг качал. И бумаги носил, и железки тебе доставал, — перечислил Сенька.
— Помню. Сейчас будешь коробки переносить между мастерской и сараем, — предложил я.
— Те самые патроны делаешь? А стрелять дадут? — заинтересовался мальчишка.
— К капсюлям тебя не подпущу. Коробки подаёшь из-за щита через окошко и принимаешь обратно. Внутрь рабочего места не входишь, — добавил я.
— А платить сколько станешь? — перешёл он к главному.
— По двадцать копеек в день, — ответил я.
Сенька скривился.
— У Мокея я иной раз двугривенный