Диверсант. Том 4 - Дмитрий Лим

— Сидоров, — я обернулся к трубе. Сидоров стоял у выхода, вжавшись в стену. — Двор чист, пошли.

Сидоров выбрался тихо, по-кошачьи. Он окинул двор взглядом, увидел рогожу, под которой угадывались тела, и кивнул, оценив нашу работу.

— Внутрь, — сказал я. — Через заднюю дверь, но, парни, аккуратнее, в окнах могут нас увидеть!

Мы пересекли двор, прижимаясь к стене. Задняя дверь лесничества была деревянной, с громоздким засовом. Но засов был откинут, ибо немцы чувствовали себя здесь в безопасности. Дверь скрипнула, и я замер. Никто не вышел, никто не окликнул. Я толкнул дверь шире и вошёл.

Внутри пахло печным теплом, махоркой и кожей. Мы оказались в сенях — узком коридоре, тёмном, без окон, где слева была лестница наверх, справа две двери. Причем одна была приоткрыта, оттуда шёл свет и слышались голоса. Вторая — закрыта.

Я прислушался. За первой дверью разговаривали два немца… и, судя по интонации, они были пьяны. Плюс ко всему, слышался звон стаканов и попахивало перегаром.

— Двое, — шепнул я на ухо Тарасову. — Первая дверь.

— Убираем их?

— Разумеется! Только я иду первым, ты за мной. Слушай, — прошептал я на ухо Сидорову. — Ты следишь за лестницей, никто не должен подниматься или спускаться. Понял? Убивать ножом. Если их больше двух, сам понимаешь, придётся шуметь.

Сидоров кивнул и встал у лестничного марша, прижавшись к стене.

Я подошёл к первой двери, приоткрыл её ещё на палец и заглянул. Комната была кухней: длинная, с печью, столом и лавками. На столе у врагов лежал хлеб, сало, жестянка со шнапсом и два стакана. У меня аж в животе забурчало от запаха…

У печи, спиной к двери, стоял один немец — здоровый, в расстёгнутой гимнастёрке, подштанниках и сапогах. Он помешивал что-то в котелке. Второй сидел за столом, пил, и лицо его было красное, одутловатое. Карабин стоял в углу, прислонённый к печи. Пистолет — на столе, у локтя пьющего.

Я поднял руку, показал жест Тарасову, мол, идём, и толкнул дверь. Она даже не скрипнула, но здоровый у печи тут же обернулся. Он увидел меня и открыл рот. Не заорал, а охренел, как мне показалось, но этого мне было достаточно. Я вбежал в помещение, ногой ударил его в колено, и на этом его жизнь окончилась. Он согнулся от боли, и в ту же секунду нож вошёл ему под подбородок.

Он умер мгновенно, без звука, только из горла вырвалось бульканье. Я принял его тело на плечо и опустил на пол.

Второй, который сидел за столом, даже не крикнул. Он прохрипел что-то про русских свиней и потянулся к пистолету. Но он был пьян и очень медлителен. Так что действия Тарасова были в разы быстрее. Он перехватил его запястье и ударил ножом в глазницу.

Я вытащил нож из тела первого, вытер о его гимнастёрку. Осмотрелся. Кухня. На плите кипел котелок с кашей. На столе — недоеденный хлеб, огрызок сала, карта с какими-то пометками. Я взял карту, сложил и сунул за пазуху. Затем посмотрел на еду… и не сдержался.

Разорвал на три куска хлеб, разрезал сало на три части, протянул один кусок Тарасову, второй запихнул себе в глотку. Пистолет убрал себе за пазуху. Пригодится. Но вот осматривать убитых не стал, времени не было.

— Наверх, — сказал я, и когда мы вышли, Сидоров не сразу понял, что я ему пытался протянуть. Но пищу принял с благодарностью.

Лестница была деревянной, и каждая ступенька скрипела. Я ставил ногу на ребро доски, у стены, где скрипа было меньше. Тарасов шёл за мной шаг в шаг. Сидорова оставили внизу, у подножия.

На втором этаже был коридор с тремя дверями. Две были закрыты, одна приоткрыта, и из-за неё шёл свет и слышался голос… тот, сука, самый! Он говорил что-то кому-то очень быстро, отрывисто. Я разобрал слова: «Brücke», «post», «K-41». Он говорил про нас. Про квадрат, про мостовой пост.

Я двинулся к двери и остановился на мгновение, ибо чуть не наступил на кота… он был серо-чёрным, толстым… ух каким! В общем, он поднял голову, зевнул и отвернулся… я переступил через него и немного приоткрыл дверь, чтобы рассмотреть комнату.

Это был кабинет, внутри которого стоял широкий стол, заваленный картами, бумагами, папками. На стене там висела крупномасштабная карта местности с квадратами, флажками и стрелками. Источником света была лампа на столе, а ещё… там был чёрный телефон, полевой, на треноге. И за столом сидел человек.

Он был в распахнутом бежевом плаще, под которым виднелась офицерская форма. Лицо этого ублюдка было худым, костлявым… с впалыми щеками и тёмными кругами под глазами.

Мой враг говорил по телефону и одновременно что-то писал в блокноте. Меня он, разумеется, не видел…

А я стоял и ждал. Ждал, когда он положит трубку, чтобы не вызвать подозрений раньше нужного. И когда он это сделал, наклонился и начал что-то быстро писать, я влетел в помещение вместе с Тарасовым. Он только и успел, что поднять голову и уставиться на меня. Глаза у него были серыми, волчьими… и самое забавное, я понял: он узнал меня.

Не знаю как, но я это понял!

«Вот тебе и конец, ублюдок!»

В момент, когда его рука дёрнулась куда-то вниз, видимо, к ящику, я сделал очень киношную штуку. Вхреначил нож ему в запястье второй руки, пригвоздив её к столу! Тот даже крикнуть не успел, как подоспел Тарасов и зажал ему рот. Вторую руку он ему выкрутил. Так что фашист оказался в очень неудобном положении.

— Не будешь орать — проживёшь дольше, — прошипел я на немецком. — Понял меня?

Он быстро кивнул. Тарасов отпустил его и тут же рванул к двери, закрывая её.

— Ты, — сказал враг по-русски, без акцента. — Ты — Ковальчик.

Я не ответил. Тарасов вернулся к нему, обошёл сзади, перехватил его за горло, прижал к стулу. Человек захрипел, задёргался, но Тарасов держал крепко. Я отпустил рукоять ножа, но не доставал его, собрал бумаги, карты, блокнот. Всё — в мешок. Потом открыл ящик стола. Там лежал «Вальтер», запасная обойма и нож — узкий, тонкий, с костяной рукоятью. Я забрал всё.

— Свяжи его, — сказал я.

Тарасов стянул ему руки ремнём за спиной. Ноги — проводом от телефона. Человек не сопротивлялся. Он только смотрел на меня.

— Ты не уйдёшь, — сказал он. — Через двадцать минут дежурный позвонит снова. Если я не отвечу, они придут.

Я посмотрел на часы,