Диверсант. Том 4 - Дмитрий Лим

Я кивнул ровно в тот момент, когда Сидоров выбрался из трубы, весь перемазанный тиной.

— Готово. Проход чист. Ползком можно пробраться.

Мы спустились в воду. Холодная жижа доходила до пояса. В трубе было темно, пахло ржавчиной и застоявшейся водой. Сидоров нырнул в неё первым. Слышно было, как он, кряхтя, протискивался внутри.

Труба и правда была тесной: на коленях я цеплял спиной свод, а вода доходила до груди. Воздух был спёртый, дышать было тяжело. В темноте ничего не было видно, только где-то впереди сопел и шлёпал по воде Тарасов.

Ползти пришлось метров тридцать. Наконец впереди забрезжил тусклый свет. Выход из трубы был прикрыт решёткой, но Сидоров уже раздвинул прутья. Он выбрался наружу, тут же присел за штабелем дров. Я вылез следом, отряхиваясь от грязи. Мы были внутри периметра.

Дровяной штабель закрывал нас от блокпоста у ворот, но не от заднего двора, который просматривался насквозь. Если кто выйдет из задней двери лесничества и глянет влево, то увидит три спины. Поэтому нам нужно было двигаться… да побыстрее!

Я выглянул и осмотрел двор, который был освещен лишь одним фонарём на столбе у коновязи… хотя нет, был и второй, над крыльцом. Между ними было двадцать метров голого, утоптанного грунта. У стены, в тени, стояла бочка с водой, лежали ящики и стояли две привязанные лошади.

У правого угла здания, за песчаными мешками, стоял пулемёт. Расчёт — один человек, и тот дремал, привалившись к мешкам, ремень перекинут через шею, каска съехала на нос.

Во дворе было непривычно пусто. Кноль говорил о двадцати-тридцати людях, но это был весь узел вместе с внешними постами и патрулями; основную смену, похоже, разослали на прочёс. В лесничестве остались караул, связь и те, кто должен был держать штаб до утра.

— Двое у ворот, — шепнул Сидоров. — Один у пулемёта. Собаки? Здесь есть собаки? Я не вижу!

Я прислушался и услышал, что да, был лай, но он доносился с западной стороны, далеко. Видимо, там были обходчики с собаками. И если они шли по часовой стрелке, то… у нас было время.

— Может, десять минут, может, больше, — сказал я. — Я не знаю. Во дворе их нет, но у обходчиков — сто процентов есть!

— Прискорбно, — Тарасов вытер лицо рукавом. — Что делать-то будем?

Я просто молча достал нож. Тарасов сделал то же самое, а Сидоров снял МР-40 с предохранителя, но держал стволом вниз, на ремне, чтобы, не дай бог, не зацепить.

— Я иду первым, — сказал я. — Тарасов — за мной. Сидоров, держи трубу и отход… если мы не вернёмся через десять минут, уходи! Если вернёмся, идём дальше, но уже втроём!

— Командир… — только было начал ефрейтор, но я тут же его осадил:

— Это не обсуждается. Если через десять минут нас не будет, значит, мы мертвы или в плену! Сразу же уходишь и бежишь докладывать Зыкову, дабы тот уводил колонну!

Сидоров посмотрел на меня с таким выражением лица, что было понятно: идея ему не нравится, но он всё равно кивнул, ибо понимал: люди, которые нас ждали, имеют право на жизнь.

Мы двинулись. Я шёл первым, пригнувшись, вдоль стены сарая. Тарасов плёлся за мной, в трёх шагах. Мы вышли из-за штабеля и скользнули в тень у бочки. А там нас дожидался спящий пулемётчик. У немца была запрокинута голова, рот приоткрыт, грудь поднималась ровно и медленно. Каска съехала на левое ухо. Рядом, на ящике, лежала винтовка. Метрах в десяти у ворот были ещё два врага. Один курил, второй сидел на ящике, привалившись спиной к мешкам. Между ними горела керосиновая лампа на столбе.

Я тронул Тарасова за локоть. Он понял без слов. Я показал ему на пулемётчика. Он кивнул.

Тарасов двинулся к спящему. Шаг, второй, третий. Я стоял у бочки и смотрел на ворота. Курильщик повернулся к напарнику, сказал что-то, бросил окурок и наступил на него. В этот момент Тарасов закрыл пулемётчику рот левой ладонью, а правой ударил ножом в висок. Голова немца дёрнулась, тело обмякло. Тарасов удержал его, мягко опустил на мешки и вытащил из-под него ремень. Винтовку прислонил к ящику. Пулемёт не трогал.

Я подошёл. Тарасов стоял над телом, вытирая нож о штанину.

— Часовые, — шепнул я.

— Вижу.

Курильщик отвернулся. Второй всё так же сидел, привалившись к мешкам. Я двинулся к ним, прижимаясь к стене, считая про себя, сколько шагов осталось. Курильщик стоял ко мне спиной, второй — вполоборота… и целью у меня был именно первый, он был ближе, и он стоял, что давало мне преимущество: если начнётся возня, сидящий человек встанет не сразу. Я подошёл ещё ближе, и когда между нами оставалось всего три шага, рванул на него.

Левой рукой схватил его за воротник, второй рукой ударил ножом в основание черепа, снизу, под углом, туда, где позвоночник соединяется с черепом. Лезвие вошло мягко, как в масло. Курильщик дёрнулся, его руки схватили воздух, и я принял его вес на себя, прижав к себе, обхватив грудь. Нож провернул и вытащил. Горячая кровь хлынула мне на рукав, на живот, на ноги. Я удержал тело и мягко опустил его на землю.

Второй немного поздновато поднял голову, он увидел меня, его рот только было открылся, и я успел заметить, что у него были светлые усы. И в следующее мгновение Тарасов обрушил ему на голову какой-то камень. Удар был такой силы, что я услышал хруст. Тарасов ударил ещё раз, для верности. Немец обмяк и сполз с ящика.

Я вытер нож о куртку убитого, посмотрел на брошенный Тарасовым камень и про себя усмехнулся. А тот уже тащил тело сидящего к стене, в тень. Я взял второго за ноги, и мы уложили обоих вдоль мешков, лицом вниз. Сверху набросили рогожу, которая валялась у ящиков.

— Чисто, — шепнул Тарасов.

Я кивнул. Мы стояли у ворот, и перед нами был пустой двор. Блокпост с этой стороны был пуст. Пулемёт на мешках смотрел наружу, во тьму. Собачий лай доносился с противоположной стороны, и он стал ещё ближе. Я повернулся к зданию, осмотрел его… и обратил внимание на свет. На первом этаже он горел в двух окнах — левом и правом. На втором, в одном, крайнем, и там был тот самый силуэт, который