Водитель полуторки 3 - Андрей Вершинин
Уилли.
Он посмотрел на Кольку, на домкрат, на чурбаки. Свет остановился на чурбаках и подержался на них.
Уилли сказал что-то, одно слово, низко, с вопросом:
— Сейфти?
Колька лежал на спине и смотрел вверх, на раму, на буквы, выбитые на лонжероне. Не читал: знал и так.
Андрей тоже лежал так, на спине под машиной, в марте, в гараже, под полуторкой, на домкрате за восемьсот рублей. Козлы стояли у стены, в метре. На пять минут, думал Андрей, и так сойдёт.
Не сошло.
— Техника безопасности, — сказал Колька.
Уилли послушал и не понял ни слова. Посмотрел ещё раз на чурбаки, на домкрат, на Кольку под мостом.
И понял.
Колька видел, как он понял: лицо у него стало другое, не весёлое, а серьёзное, как у человека, который тоже кого-то видел под машиной, когда-то, там, у себя.
Уилли кивнул, протянул руку и постучал костяшкой по чурбаку, два раза, как в дверь.
— Сейм синг, — тихо сказал он.
Он посидел ещё на корточках и посветил фонариком туда, куда смотрел Колька, на вакуумный усилитель и трубки. Светил ровно, не дрожал: умел.
Колька проверил трубки, хомуты, штуцера. Всё было сухо, пока. Один хомут он на всякий случай подтянул на четверть оборота.
Потом вылез, опустил домкрат и вынул чурбаки. Подумал и не отнёс их назад, а положил в кузов, под брезент, к грузу.
Уилли смотрел и улыбался. Потом полез в карман, достал что-то маленькое и протянул.
Колька взял и рассмотрел в свете фонарика. Это был болт, один, американский, с гайкой на одиннадцать шестнадцатых.
— Фор Степа, — сказал Уилли и показал рукой: ключ, крутить. — Практис.
И ушёл в темноту. Ботинки скрипели по гравию, потом перестали.
Колька постоял, потом пошёл к подстилкам и нашёл Стёпку. Стёпка спал у Учёта с ключом в кулаке, даже во сне.
Колька положил болт на подстилку рядом с его рукой: утром найдёт, попробует своим ключом. Сядет, если не давить.
Потом Колька лёг на спину, под небом.
Небо было чёрное, в звёздах, и столько звёзд никогда не видел ни Андрей, ни Колька, даже в степи. Звёзды были чужие, не на своих местах, и ковш висел низко над горами, над севером.
Туда, подумал Колька, под ковш. До Тегерана, до Джульфы, домой, а потом на запад.
Рядом в темноте зашевелился Лукич: он тоже не спал.
— Батя, — сказал он шёпотом. — Он чего тебе сказал? Чёрный?
— То же самое.
— Что то же?
— Техника безопасности.
Лукич долго молчал.
— Ишь ты, — сказал он наконец. — И у них, значит, тоже есть.
И уснул сразу, как сержант из охраны.
А Колька ещё лежал, смотрел на ковш, на чужие звёзды, и думал про чурбаки в кузове, под брезентом, — американские, сосновые, из ящика.
Первое, что у него было в этой машине своё.
Глава 5
Вышли до света.
Выезжали в четыре, пока железо не нагрелось и пока люди не падали, — так тут выходили все. Двенадцать студеров и один студер Синицына, три «харлея», кухня на крюке у студера Кравчука. Лошади ехали в кузове у Петьки, на привязи, на соломе, поверх ящиков с тушёнкой. Румынские лошади смотрели на мир с полутора метров выше, чем привыкли, и ничему уже не удивлялись.
Учёт ехал с Колькой в кузове, лёжа на брезенте поверх алюминия. Алюминий был низкий: чушки лежали в один слой, потому что тяжёлые, и Учёт на них помещался. Лукич сказал, что это самый дорогой верблюд в истории, потому что под ним лежит алюминиевый самолёт.
Лукич сидел в кабине справа, Стёпка посередине, а утопленник лежал под сиденьем, в мешковине. Из котла Лукич вынул его ещё в Андимешке и сказал, что в котле теперь будет каша, а пулемёт пусть привыкает к новой машине, как все.
Колька вёл головным. Первые два часа была равнина, белая, в пыли, и студер шёл по ней легко, легче Захара, и густо гудел. Колька не сразу сладил с рулём: руль был лёгкий, и Колька крутил и перекручивал, потому что привык к Захарову. Захаров руль надо было уговаривать.
Потом начались горы.
Начались сразу, без предупреждения: равнина упёрлась в стену, и дорога влезла в трещину. Ущелье было узкое, слева скала, справа обрыв, а внизу, далеко, текла зелёная быстрая река в пене.
И дорога пошла вверх. Не как в России, с горки на горку, а вверх всё время, час, два, сначала на второй, потом на первой, потом на первой с передним мостом. Студер рычал, но шёл. Захар бы тут не пошёл: Захар бы тут стоял и думал.
Колька поймал себя на этой мысли и обиделся за Захара.
Потом был перевал, а за ним спуск.
Спуск Колька увидел сверху весь, до самого дна. Дорога шла вниз петлями по склону, туда-сюда, туда-сюда, двадцать петель, тридцать. Внизу, на дне, крошечная, как жук, лежала на боку машина, верхней частью в реке. Не сегодняшняя: рыжая уже.
Колька остановил колонну, вылез и встал у края. Посмотрел вниз, на петли, на машину в реке.
Андрей такое видел на рейдах, в других горах, где грузовики сервиса шли за гоночными по серпантинам, гружёные запчастями, и на каждом длинном спуске у кого-нибудь из молодых закипали тормоза. Гидравлика греется, жидкость кипит, в трубках пар, и педаль уходит в пол. А машина едет.
— Все сюда, — сказал он, вернувшись к колонне. — Шофёры. Сюда. Живо.
Шофёры подошли, подошёл и Синицын. Он не спросил, зачем остановились, а встал с краю слушать.
— Вон, — сказал Колька и показал вниз, на рыжую машину в реке. — Видите?
Шофёры посмотрели, увидели и помолчали.
— У него тормоза кончились, — сказал Колька. — На третьей петле. Или на четвёртой. Потому что всю дорогу держал ногой. У студера тормоза на жидкости. Жидкость кипит. Вскипела — тормозов нет. Педаль до пола. И всё.
— А чем тогда? — тихо спросил один из новеньких.
— Мотором.
Не поняли, и Колька видел, что не поняли. Шофёры были с равнины, из степи, из-под Сталинграда, где самая большая гора была Мамаев курган.
— Смотрите, — сказал он. — Перед спуском стоп. Не на ходу. Стоп. Вторую включили. На месте. И поехали. На второй. Вниз. Без газа. Мотор сам держит. Он