Водитель полуторки 3 - Андрей Вершинин
— Товарищ инженер-капитан…
— Я ничего не вижу, — спокойно сказал Бельский и поправил очки. — И руки одной тоже нет. Пишу криво. Мог перепутать номер. Бывает. В жару.
Колька смотрел на него и вспоминал Синицына под Захаром, с канистрой Лукича: «Я тут новенький. Я ещё не всё вижу».
Один был новенький, другой однорукий, и оба не видели — одно и то же. Лукич сказал бы: где их берут.
Колька подошёл к машине. Андрей таких перебирал два: один с Урала, без кабины, другой на выставку, «как с завода». Но оба были старые, усталые, в чужой краске, с чужими переделками, с чужими ручками от других машин.
А этот был новый, совсем, сегодняшний, из ящика. Никто ещё не сидел за его рулём, никто не дёргал рычаг и не стирал сиденье.
Колька медленно обошёл его кругом. Три моста, шесть колёс под нагрузкой, на задних спарка, и все ведущие, все. Захар бы обиделся: у Захара ведущих было два.
Тормоза гидравлические, с вакуумным усилителем. Он заглянул под раму: усилитель был на месте, и бачок, и трубки. Андрей помнил, как он подтекает, — надо проследить.
Кабина железная, и крыша железная, не сосна, как у новеньких. Сиденье мягкое, Учёт бы одобрил. Приборы круглые, в милях, в фунтах, в градусах не по Цельсию, всё не по-нашему, всё переводить надо. А нельзя, вслух нельзя.
Бельский подошёл и открыл капот одной рукой, сноровисто: научился уже. Показал пальцем на большую круглую банку сбоку от мотора.
— Воздухоочиститель, — сказал он. — Масляная ванна. Как у Захара. Только больше. Вдвое. И сетка гуще. И поддон глубже. И масла входит больше.
Он помолчал.
— Они сделали, — сказал он. — Мой. Почти.
— Почти?
— Циклона нет. Предварительного. Пыль идёт прямо в масло. В степи через неделю будет каша. Не за полдня, как у Захара. За неделю. Но будет. — Бельский потрогал нагрудный карман, там, где блокнот. — Мой лучше.
Он помолчал и долго смотрел на банку, на мотор, на машину.
— Но их — едет, — сказал он. — А мой — в кармане. У вас. В нагрудном. Это разница, Бирюков. Это та самая разница, из-за которой мы тут стоим. А они нам возят.
Он аккуратно, одной рукой, закрыл капот.
— Будет завод, — сказал Колька.
Бельский посмотрел на него.
— Вы мне это уже говорили.
— Говорил.
— На снегу. Когда я думал, что всё.
— И сейчас говорю.
Бельский кивнул.
— Это удобно, — сказал он. — Что вы знаете. Только не при капитане.
И ушёл, длинный, худой, с пустым рукавом под ремнём.
Колька сел в кабину.
Руль был чёрный, тоньше Захарова, необжитый и холодный, несмотря на жару. Рычаг коробки, и рядом ещё два: раздатка и передний мост. У Захара был один рычаг, и тот с характером.
Он положил руки на руль, посидел и ничего не почувствовал.
Хорошая машина, лучше Захара, лучше Дуськи: сильнее, проходимее, быстрее. Андрей в той жизни отдал бы за неё… много бы отдал. А тут сидел, и ничего.
Не родной.
Лукич подошёл, встал на подножку и заглянул в кабину, посмотрел на приборы, на рычаги, на Кольку.
— Не родной? — спросил он.
— Не родной.
— Захар тоже был не родной, — сказал Лукич. — Сперва. Немецкий был. С крестом. Ты же сам ему говорил. Ничего, Захар. Привыкнем.
— Помню.
— Как звать будешь?
Колька подумал. Захара назвал Равиль: «Этот теперь Захар». Дуську звали Дуськой ещё до него, а сам он никогда никого не называл.
— Пусть сам скажет, — сказал он.
Лукич подумал и серьёзно кивнул.
— Это правильно, — сказал он. — Имя не дают. Имя слышат. — Он слез с подножки, посмотрел на лебёдку, на трос, потрогал его. — А трос у него не тот. Новый. Положу тебе Митяев. В кузов. Рядом. Чтоб знал, какие тросы бывают. Завтра положу. С утра.
К вечеру машины поставили под погрузку.
Груз привезли со склада: ящики, мешки, шины связками, алюминий в чушках, тяжёлый, серебряный, сахар и тушёнку, американскую, в плоских банках, в коробках. На коробках, как сказал Сидоренко, был нарисован второй фронт, и вся рота смеялась.
Пустыми отсюда не уходили.
Лукич ходил вдоль машин, пересчитывал ящики и шевелил губами. На лице у него было тихое счастье человека, у которого снова есть что считать.
— Машин — тринадцать, — бормотал он. — Мотоциклов — три. И все новые. И ни одного не на учёте по-людски. Все по бумаге.
— Ничего, Батя, — сказал он, посмотрев на Кольку. — Дорога длинная. Поставим.
Ночью Колька не спал, и не из-за жары: жара ночью была терпимая, тридцать, для Андимешка свежо. Рота спала на подстилках под открытым небом, потому что в палатках было нечем дышать. Учёт лежал у кухни, линял клочьями и жевал, довольный; ему было хорошо, единственному в Андимешке.
Колька встал и пошёл к машинам.
Студер стоял в ряду, гружёный, под брезентом, высокий, выше Захара. В темноте он был просто тёмный, без звезды, без цвета, без имени.
Колька постоял и послушал. Машина молчала — машины ночью всегда молчат, — но Захар молчал по-своему: остывал, потрескивал железом, капал чем-нибудь из сальника. А этот просто стоял, новый, ничего ещё не проживший, и потрескивать ему было нечему.
У него была лебёдка, и передний мост, и вакуумный усилитель, который любит подтекать. Вот его Колька и решил посмотреть сейчас, ночью, пока не жарко и пока никто не смотрит, потому что утром в горы, а в горах тормоза.
Он достал домкрат, не Дуськин, а новый, из комплекта, американский, гидравлический, с ручкой, подсунул его под задний мост и качнул. Мост поплыл вверх легко, без скрипа, как не по себе.
Колька остановился и посмотрел на домкрат, на мост, на темноту под рамой.
Потом пошёл к штабелю, где лежали обрезки от ящиков, доски и брусья, крепкие, из американской сосны. Выбрал два потолще и постучал одним о другой: не треснули. Принёс, подсунул под мост с обеих сторон, рядом с домкратом, подогнал и покачал рукой. Стояло.
И только потом лёг на спину под машину.
Из темноты подошли ботинки, большие, американские, на шнурках, и остановились у колеса. Потом рядом с ботинками появился свет фонарика, прикрытого ладонью, и ладонь светилась красным, как тогда фара сквозь пальцы. Потом ботинки согнулись, и