Чужачка в замке Хранителя Севера - Лари Онова

Воздух выбило из моих лёгких. Я замерла, чувствуя, как ледяной холод сковывает внутренности.

Платье Элайны. Его покойной жены. Ямёртвой

Я в ужасе посмотрела на свои руки, лежащие на тёмно-синей ткани. Бархат вдруг показался мне липким, словно паутина.

— Какая неслыханная дерзость, — продолжила Элинор, и теперь её голос хлестал, как кнут. Каждое слово падало в тишину тяжёлым камнем. — Напялить наряды покойной хозяйки этого дома, едва переступив порог. Вы не просто чистите конюшни, милочка, вы, похоже, ещё и не брезгуете мародёрством? Или полагаете, что если надели шкуру львицы, то сами стали ею? Вы выглядите в этом наряде жалко. Как девочка, укравшая мамины бусы.

Моё лицо пылало. Стыд был таким острым, что казалось, с меня живьём сдирают кожу. Я не знала... Клянусь, я не знала! Дуглас просто дал мне его, я не думала...

Я инстинктивно, ища защиты, посмотрела на Хранителя. Я ожидала увидеть в его глазах гнев за осквернение памяти жены. Ожидала, что он сейчас прикажет мне убираться.

Но Дуглас смотрел не на меня.

Он сидел неподвижно, как изваяние, вцепившись рукой в ножку кубка так, что, казалось, металл сейчас сомнётся. Его взгляд, тяжёлый, тёмный, полный мрачного огня, был устремлён на Элинор.

— Довольно, — его голос прозвучал тихо, но в нём лязгнула такая сталь, от которой даже захмелевшие рыцари втянули головы в плечи.

— Но Дуглас, — попыталась возразить красавица, нервно теребя веер, — это же оскорбление памяти... Неужели ты позволишь этой...

— Я сказал: довольно! — Он с грохотом опустил кубок на стол. Вино выплеснулось на дубовую поверхность тёмной, похожей на кровь лужей.

Дуглас медленно поднялся. Он возвышался над столом чёрной скалой, и в зале стало страшно дышать.

— Леди Катарина носит то, что я ей предложил, — отчеканил он, обводя притихших гостей тяжёлым взглядом. — В этом доме я решаю, кому и что дозволено. И я не потерплю оскорблений в адрес моих гостей. Ни от кого. Даже от вас, леди Элинор.

Элинор вспыхнула, её красивые щёки покрылись пунцовыми пятнами от унижения. Она открыла рот, чтобы что-то ответить, но, встретившись взглядом с Хранителем Севера, осеклась. Поджала губы и демонстративно отвернулась к соседу слева, яростно обмахиваясь веером.

Дуглас же повернул голову ко мне. На одно мгновение наши взгляды встретились. В его тёмных глазах я искала поддержку, но увидела лишь бездонную усталость и какую-то затаённую, глубокую боль. Он защитил меня, да. Но он же и одел меня в этот наряд, сделав мишенью.

Мне этого было мало. Защита не могла смыть унижения. Сотни взглядов всё ещё сверлили меня, оценивали, сравнивали с покойной Элайной, и я знала, что сравнение не в мою пользу.

Слёзы закипали в глазах, грозя пролиться дождём. Я не могла позволить им увидеть мою слабость. Я резко встала из-за стола, едва не опрокинув скамью. Ноги дрожали.

— Прошу меня извинить, милорд, — бросила я в звенящую тишину, стараясь, чтобы голос не сорвался на плач. — У меня разболелась голова.

Не дожидаясь разрешения, я развернулась и почти побежала к выходу. Шуршание прокля́того бархата казалось мне оглушительным шёпотом мертвецов: «Чужая... Чужая...».

Спину жгло от взглядов, и мне казалось, что смех Элинор, которого я уже не слышала, преследует меня по пятам, пока тяжёлые двери зала не захлопнулись за моей спиной, отсекая меня от света, тепла и жестокости этого праздника.

После того унизительного ужина я два дня носа не показывала из своих покоев. Мне казалось, что стоит мне выйти в коридор, как стены начнут шептать: «Самозванка... Воровка...». Я забросила и кухню, и сад, и даже своих любимых лошадей, предпочтя общество пыльных книг и собственного уязвлённого самолюбия.

Спасение пришло, откуда я не ждала.

В дверь постучали не деликатно, как это делали служанки, а громко и требовательно. Не успела я разрешить войти, как дверь распахнулась, и на пороге возник Джереми. Его чёрные волосы были взъерошены ветром, а на щеках играл румянец.

— Сколько можно киснуть в этой темнице, Кат? — с порога заявил он. — На улице солнце! Впервые за неделю, между прочим.

Я растерянно моргнула, откладывая книгу.

— Джереми? Но... я думала, ты на границе.

— Был. Вернулся. Услышал о том, что устроила эта белобрысая стервь на пиру, и решил, что тебе срочно нужно проветриться. — Он широко улыбнулся, и от этой улыбки в комнате стало светлее. — Собирайся. Мы едем на тренировку.

— На какую ещё тренировку? — я попыталась возразить, но он уже тянул меня за руку.

— Верховая езда и стрельба. Дядя Дуглас вечно твердит, что на Севере каждый должен уметь держать поводья и лук. Даже такая кисейная барышня, как ты.

— Я не кисейная барышня! — возмутилась я, вырывая руку.

— Вот и докажи, — подмигнул он. — Жду тебя во дворе через десять минут. И ради всего святого, надень что-нибудь, в чём можно задрать ногу выше колена!

Джереми задал мне задачку. На западе надевать мужскую одежду считается неприличным. Я полезла в шкаф в поисках одежды для верховой езды. Ничего не найдя, я решила не жертвовать прогулкой. Надела тёплую одежду и спустилась к Джереми.

Без него я уже соскучилась. Мне не хватало его светлой улыбки, озорного взгляда, да, что там, поддержки его не хватало.

Во дворе действительно было солнечно, хотя воздух оставался ледяным. Джереми ждал меня у коновязи, держа под уздцы двух лошадей: своего вороного жеребца и смирную, коренастую кобылку песочного цвета.

— Знакомься, это Птаха, — он похлопал кобылу по шее. — Самая добрая душа в Блэкхолде. Не кусается, не лягается и прощает ошибки. Как раз для тебя.

Я с опаской подошла к животному. Одно дело — чистить их, стоя на твёрдой земле, и совсем другое — взгромоздиться на эту гору мышц.

— Джереми, я никогда не ездила верхом... по-настоящему. В повозке — да, но в седле...

— Всё когда-то бывает в первый раз, — отмахнулся он. — Давай, левую ногу в стремя. Хватайся за луку седла. И — оп!

С его помощью я кое-как вскарабкалась в седло. Земля ушла из-под ног, и меня охватила