Второй шанс для Лекаря. Том 6 - Алексей Аржанов

— Не будет, — Андрей сказал это без нажима. — Слушай, что сделаем. Дело о сукне я подниму. Тихо, через архив, у меня там свои люди. Серого твоего я теперь ищу не по приметам, а по старым бумагам, это надёжнее. Стряпчему твоему скажи, чтобы всякий лист держал в трёх местах: одно из них — у меня. Караулы на дворе пусть ведут твои люди. А для писем твоих сделаем так. — Он взял перо, написал на клочке два слова и подвинул мне. — Ежели я пишу тебе, что тётушка Аграфена Кирилловна кланяется, значит, дома беда и надобно твоё слово. Тётушки такой у нас нет, а письма на войне чаще попадают на чужие глаза, чем к тому, кому они писаны.

Я спрятал клочок. Помолчали.

— Странно всё-таки… — вдохнул он. — Отец ведь просил меня, чтобы я за тобой приглядел. А вышло, что приглядывать за тобой мне вовсе не надо. Теперь у нас просто общие дела и…

— Андрей, — я перебил его. — Спрошу, покуда мы одни, а больше случая не будет. — Я поглядел на него через свечу. — Когда отец просил тебя приглядеть за мной, ты ведь, знаю, точно хотел меня изучать. Что думал найти?

Андрей долго молчал. Потом, впервые за ночь, усмехнулся.

— Думал найти долги, дуэль и какую-нибудь историю с чужой женой. Приготовил денег и заготовил письмо отцу, суровое. — Он повертел шляпу. — А нашёл человека, который ночами сидит над чужими горячками и выдумывает каменные руки. Я то письмо, Михайло, полгода дописать не мог. Всё не сходилось. Так и не отправил.

— А что отправил?

— А отправил другое. Что младший брат вышел лучше нас обоих и что я при нём состою по канцелярской части, — он поднялся, взял шляпу и вдруг, неловко, коротко, обнял меня, стукнув ладонью по спине. — Воротись живым, слышишь. Отец не переживёт, ежели что. Да и я, признаться, привык к тебе уже.

И ушёл, по своему обыкновению не дожидаясь ответа. А я стоял посреди комнаты и думал, что за эту ночь приобрёл больше, чем потерял. Капитона заберут к полудню, и с ним уйдёт нитка, которую мы тянули последние месяцы. Зато допрос в двух списках, старое дело о сукне и уговор про тётушку Аграфену останутся.

И брат у меня останется. Это, пожалуй, и было главным итогом ночи.

* * *

Ночь у Хотяинцевой случилась через несколько дней, и такой ночи у меня ещё не бывало.

До полуночи мы играли в карты. Анна Гавриловна объявила, что глядеть, как лекарь сидит подле неё со скорбным лицом, она не намерена, велела подать свечей и обыграла меня в пикет три раза кряду, приговаривая, что с таким лицом, как у меня, садиться за карты грех. Девушка её дремала в креслах. Дом стоял тихий, приготовленный к ночи, и я ждал.

— А отчего вы, сударь, не женаты? — спросила она между сдачами, тасуя колоду с ловкостью человека, делавшего это десятилетиями. — Только не говорите, что недосуг. Недосуг у мужчин означает, что никто ещё толком не взялся.

— Стало быть, недосуг, Анна Гавриловна.

— Ага, — она поглядела на меня поверх карт с видом человека, записавшего что-то в невидимую книжечку. — Стало быть, взялись, но недавно. Молчите, молчите. Я сплетница, мне довольно и молчания.

Кашель пришёл во втором часу, как приходил всегда. По расписанию её сердца.

Анна Гавриловна уснула на своих трёх подушках, потом во сне сползла ниже, и через четверть часа её подняло. Сухой, частый, надсадный кашель. Она сидела, прижав руку к горлу, и я был рядом раньше девушки.

Подушки выше, окно приотворить, руку на запястье.

Пульс частил и спотыкался, вставлял лишние шаги, срывался с ровного счёта. Я приложил трубку к её спине, между лопаток, и услышал то, что и должен был услышать. В нижних долях прибавилось сырости. Сердце гнало кровь через силу и сбивалось.

Про себя, пока руки делали своё, я думал на языке своего века, коротко и зло.

Митральный стеноз.

Ревматический, тридцать лет после атаки, створки сращены, отверстие сужено, и по ночам, лёжа, лёгкие подтапливает. Плюс мерцательная аритмия приступами — вот эти её перебои с лишними шагами.

В моём веке всё это лечилось по писаному. Дверцу расширили бы через сосуд, баллоном, за час или поставили бы новый клапан. Ритм держали бы таблетками; кровь разжижали бы, чтобы не встал тромб. После такого люди жили десятилетиями и умирали от старости. Здесь у меня из всей кардиологии наперстянка, мочегонная соль, календарь и собственные уши. И этим предстояло обходиться.

Приступ отпустил через полчаса. Она сидела, откинувшись, бледная, с мокрыми висками, и глядела на меня уже безо всякой светскости.

— Вот так всякую ночь, сударь, — проговорила она. — Теперь вы видели. Ну? Уговор есть уговор. Рассказывайте всё как есть.

И я рассказал. Придвинул кресло, взял лист, нарисовал ей сердце просто, как рисовал бы ученикам. Четыре комнаты и между ними двери.

Так я решил пояснить про камеры сердца и клапаны.

Комнаты и двери.

— Одна из ваших дверей, Анна Гавриловна, испорчена. Вот эта. Её попортила та самая горячка, что ломала вам колени в пятнадцать лет. Горячка прошла, а дверь с тех пор заедает и не отворяется вполне. Кровь идёт через неё с трудом, подпирает лёгкие, и оттого вы кашляете ночью, лёжа, когда крови в груди больше. Оттого одышка на лестнице. Оттого сердце частит и запинается. Грудь ваша, лёгкие ваши — здоровее моих. Чахотки у вас нет.

Она глядела на рисунок долго. Пальцы её лежали на горле.

— Нет чахотки… — повторила она. — Сударь, вы понимаете, что вы первый, кто мне вообще что-то объяснил? Мне пускали кровь и советовали Италию. А дверь… дверь можно починить?

— Починить нельзя, врать не стану. — Я выдержал её взгляд, и это было трудно. — А вот жить с нею можно, и жить долго, годами, ежели ходить за сердцем, как ходят за норовистой лошадью. Слушайте, что мы станем делать, и я всё запишу вам в лист, по часам.

И я расписал ей всё, что мог дать этот век, а мог он больше, чем здешние лекари думали.

— Наперстянка, настой, мерными каплями, утром и в полдень, по счёту,