Водитель полуторки 3 - Андрей Вершинин
Про Агафью, про тулуп, который висит. Старик понимающе кивал, потому что у него тоже кое-что висело: сыновний халат, того сына, который ушёл.
Про верблюдов. Старик уже знал про Учёта, весь базар знал: двугорбый русский верблюд в сарае у восточных ворот, с мальчиком, не продаётся.
Прошёл час, потом второй. Колька выпил семь стаканчиков, он считал, и разомлел от чая. И понял, что на базаре на него никто не смотрит, вообще никто, ни на него, ни на Лукича, как будто они сидели тут всегда. Два старика и чай — это тут было нормально, это тут было как воздух.
На третьем часу Лукич встал и поклонился, неуклюже, но поклонился, взял вещмешок и пошёл.
На третьем шаге он остановился и обернулся, как будто что-то вспомнил.
Колька чуть не засмеялся, но удержался.
— А изюм у тебя, отец, — сказал Лукич, — не слежался небось? С прошлого года?
Старик посмотрел на него долго и вдруг хитро улыбнулся в бороду.
— Слежался, — сказал он. — Совсем. Даром отдам.
— Даром не возьму, — сказал Лукич. — У нас даром не берут. По-людски берут.
Он снял вещмешок, развязал его и достал.
Сапог.
Кирзовый, левый, почти неношеный, тот самый, из Захарова кузова, без пары. Лукич поставил его на коврик перед стариком.
Старик посмотрел на сапог, потом на Лукича, потом снова на сапог, а потом хлопнул в ладоши и быстро сказал что-то мальчишке, не по-русски.
Мальчишка убежал за занавеску и вернулся, неся что-то в обеих руках.
Сапог.
Кирзовый, правый, старый, стоптанный, с заплатой на носке, наш, русский, с клеймом на подошве. Мальчишка поставил его рядом с Лукичевым.
Получилась пара. Не пара, конечно, потому что один новый, а другой старый. Но левый и правый, и оба кирзовые, и оба наши.
Лукич смотрел долго, и у него что-то сделалось с лицом, Колька не понял что.
— Откуда? — тихо спросил Лукич.
Старик пожал плечами.
— Прошлым летом, — сказал он. — Шли люди. С вашей стороны. Много. Женщины, дети. Худые. Поляки. Один менял на хлеб. Один сапог. Второго у него не было. — Он помолчал. — Я взял. Думал: кому один сапог? Никому. А взял. Хлеб дал.
Лукич молчал.
— Пара нашлась, — сказал он наконец, не старику, а Кольке. — Слышишь, Батя? Я же говорил. Найдётся.
— Слышу.
— В Персии нашлась.
Он сел обратно на коврик. Старик налил ему ещё чаю, и Лукич выпил его, не глядя.
Дальше торговались быстро, а вернее, почти не торговались. Старик насыпал изюму, большой мешочек, потом чаю, две жестянки, потом подумал и досыпал орехов. За один сапог это было неправильно, и Колька это понимал, и Лукич понимал, а старик понимал лучше всех.
Сапоги остались у старика, оба, парой.
— Кому они теперь? — спросил Колька, когда они с мешочком изюма шли обратно под сводами.
Лукич долго шёл молча.
— Сыну, — сказал он. — Который ушёл. Вернётся — а тут сапоги. Парой. — Он помолчал. — У меня тулуп. У него сапоги. Понял, Батя?
Колька понял.
У выхода на улицу Лукич остановился и потрогал за пазухой пуговицу.
— Деда Кондрата бы сюда, — сказал он с уважением. — Он бы тут неделю сидел. И всё равно старик бы его пересидел.
На станции были американцы.
Первого Колька увидел сразу, на платформе. Тот сидел на ящике и жевал, просто жевал, ничего, как Учёт. Рота остановилась посмотреть.
Американец был молодой, моложе Синицына, рыжий и весь в веснушках, в форме цвета хаки, светлой и чистой, с закатанными рукавами. На голове у него была пилотка, тоже пилотка, но не такая, а на ногах ботинки, жёлтые, высокие, на шнурках.
И ноги длинные: он вытянул их через всю платформу, как у себя дома.
Американец увидел роту, обрадовался и вскочил.
— Рашн! — сказал он и показал большой палец. — Рашн, окей!
Рота поняла, потому что палец поняли все.
— Окей, — осторожно сказал Петька, как пробуют лёд.
Американец засмеялся, полез в карман и достал плоскую пачку в бумажке. Внутри были серые пластинки, и он раздал их по одной: Петьке, Сидоренке и Стёпке, а Стёпке две.
Сидоренко понюхал свою, положил в рот, пожевал, и лицо у него стало серьёзное.
— Сладкая, — доложил он. — И не кончается.
Он пожевал ещё, долго.
— И не глотается, — сказал он с удивлением. — Ничего себе. Еда, которая не кончается. Лукич, слышишь? На учёт ставь. Одну на всю войну хватит.
Лукич пробовать не стал. Он смотрел на американца с интересом, как на Учёта в первый день.
— Сытый, — сказал он. — Видать, что сытый. И не воевал. Видать, что не воевал.
— Воюет, — сказал Колька. — По-своему. Он нам машины возит.
Американец слушал, ничего не понимал и улыбался, а потом увидел Колькину руку.
На руке были часы, немецкие, трофейные, с Калача, с моста: стальные, на чёрном ремешке, со светящимися стрелками. На задней крышке был выбит маленький орёл со свастикой в лапах.
Американец без спросу взял Кольку за запястье. Колька снял часы, ремешок прилип к руке, и протянул их на ладони. Американец перевернул часы, увидел орла, и лицо у него стало как у Петьки у кондитерской.
— Джёрман? — спросил он и показал пальцем. — Наци? Риал?
— Риал, — сказал Колька.
И прикусил язык, но было поздно: слово уже вышло, само, как сами собой работают руки под машиной. Это было Андреево слово, из той жизни, из форумов, из каталогов, из американских роликов про реставрацию, где толстые мужики в кепках говорили «риал дил» и «ориджинал партс».
Колька оглянулся, но никто не заметил. Рота жевала, Лукич смотрел на ботинки, Синицын был у коменданта. Посмотрел один Стёпка, потому что Стёпка всегда смотрел, но Стёпка не знал, что такое «риал», и думал, наверное, что так и по-русски можно, как «окей».
Пронесло. С этими надо осторожнее, подумал он. С немцами было проще, потому что немецкого Андрей не знал. А тут в голове полязыка, на всём, что с машинами связано, и лежит оно не под сиденьем, а вылезает само.
Американец ничего не заметил, американец смотрел на орла.
Потом