Царьград - Денис Старый

Вот же… сейчас расплачусь. Нет.

Такие схемы, несмотря на их чудовищный, всепоглощающий размах, были для России въевшейся в плоть обыденностью. Но я был одержим идеей иметь хотя бы здесь, на самом верху, кристально чистого человека в лице канцлера. Как, во имя всего святого, рубить головы вороватым губернаторам, если прямо под моим боком, в святая святых империи, гнойник коррупции продолжает пульсировать?

Я обвел тяжелым взглядом замерший совет. Воздух в зале стал густым и тяжелым.

— Канцлер, давай, расскажи, кто там может быть императором после смерти Карла. Чтобы мы все понимали, какова нынче обстановка, — сказал я.

Канцлер Остерман и рад стараться:

— Ваше Величество, внезапная гибель императора — это не просто династический кризис, это распахнутые врата в европейский ад, — начал он, разворачивая на столе карту.

— Я понимаю это. Ты всем иным рассказывай, — сказал я.

— Прагматическая санкция, коей Карл пытался закрепить престол за своим потомством, толком еще не признана половиной дворов. А главная беда в том, что его старшей дочери, эрцгерцогине Марии Терезии, сейчас от роду всего девять лет! Одно дело — пытаться усадить на трон Священной Римской империи взрослую женщину, и совсем иное — отдать корону Габсбургов несмышленому ребенку. В Вене царит паника, регентский совет парализован страхом, а древняя империя трещит по швам.

— И стервятники уже слетаются на этот треск, — добалял я, обводя пальцем границы германских княжеств. — Баварский курфюрст Карл Альбрехт спит и видит императорскую корону на своей голове, ведь он женат на племяннице покойного, и Франция непременно вольет золото в его амбиции, дабы окончательно раздавить Вену. С другой стороны скалит зубы курфюрст саксонский, он же польский король, мой венценосный брат Август, чья невестка тоже из рода Габсбургов. Не забудем и про испанских Бурбонов, которые не упустят шанса вернуть утраченные итальянские провинции. Никто в Европе не желает видеть девятилетнюю девчонку владычицей половины континента. Война за австрийское наследство вспыхнет не сегодня-завтра, и нам, Ваше Величество, предстоит решить: будем ли мы спасать тонущий венский корабль или первыми отрубим от него самый лакомый кусок.

Я посмотрел на собравшихся.

— Нынче понятно, что это за событие? Важнее и придумать сложно. Ну если только дурной сон у меня, — последнее было шуткой, но никто даже не улыбнулся.

А шутил я, наверное, нервически. Нет, сложностей я не боялся. Одной, двух… Но ощущение брало, что мы можем и надорваться. Очень много вызовов, но и побед, которые мы не успеваем «пережевывать».

— Прежде всего скажу вам, господин глава Тайной канцелярии… — Я запнулся. Слов, которые рвались сейчас с моих губ, никто и никогда не ожидал услышать ни от меня, ни от моего великого предшественника, Петра Первого. Такого в этих стенах еще не звучало.

Но совесть, проклятая совесть, рвала душу на части. Одно дело — обрушить на Девиера державный гнев, наорать до хрипоты. Это было бы понято и принято, даже если бы я просто захлебнулся собственной яростью. Но ужас заключался в другом: я избил его. Избил в исступлении так, что сломал ему ногу.

Не берусь судить, терзался бы подобным раскаянием Петр Алексеевич. Насколько я успел изучить своего великого предшественника, он не тратил бессонных ночей на сожаления и уж подавно не просил прощения за выбитые зубы и сломанные кости своих вельмож. Да что кривить душой, я и сам порой пускал в ход кулаки. Но делал это редко, исключительно за дело, а иногда и вовсе с пугающим холодным расчетом.

Случалось, я подходил к рукоприкладству как к циничному политическому инструменту. На троне самодержца порой возникают моменты, когда ты, будучи абсолютным владыкой, парадоксальным образом становишься заложником чужих ожиданий. Двор жаждет видеть крутой нрав. И если ты не дашь им этой крови, этих тяжелых оплеух — кто знает? Решат еще, что хватка ослабла, что трон под тобой зашатался.

И всё же… всё же…

— Я вел себя… не вполне уместно давеча, господин Девиер. Я всецело доволен тем назначением, что произвел полтора года назад. Вы справляетесь со службой, — произнес я, роняя каждое слово в звенящую тишину зала. — Есть на вас представления. Орденский комитет рассмотрит их.

Эти слова вызвали бурю немых, ошеломленных взглядов, скрестившихся на бледном лице главы Тайной канцелярии. Я почти слышал, как со скрежетом проворачиваются шестеренки в головах сановников, лихорадочно вычисляющих: как теперь вести себя с покалеченным, но публично оправданным Девиером?

Впрочем, был в этой реплике и скрытый умысел. Краем глаза я впился в лицо Меншикова. Светлейший сидел в составе Государственного совета тих и строг. Его камзол был лишен привычной кричащей роскоши; лишь тусклая вышивка серебряной нитью едва заметно выдавала безумную стоимость сукна. Но по сравнению с прежним, павлиньим великолепием Александра Даниловича — это было рубище нищего кающегося грешника.

— Господин канцлер, — мой голос внезапно хлестнул по Остерману.

Тот вздрогнул всем телом, словно от удара хлыстом, и резко вскинул на меня испуганный взгляд.

— Вы пока можете быть свободны. Ступайте в соседний кабинет, забирайте с собой вице-канцлера Бестужева. Жду через полчаса исчерпывающую бумагу с рекомендациями нашему послу в Вене. Уверен, что даже такой тертый дипломат, как Румянцев, сейчас пребывает в полной растерянности — о чем красноречиво вопят его утренние депеши.

Это выглядело как унижение. Будто я вышвыривал канцлера, как нашкодившего лакея, не желая обсуждать при нем истинно государственные дела. Остерман и Бестужев, пряча глаза, торопливо поднялись, отвесили глубокие поклоны и, стараясь не шуметь, скрылись за тяжелыми дверями.

Когда стук их шагов стих, я обернулся к оставшимся:

— Господин министр военных дел… — требовательно произнес я.

Ласси тяжело поднялся. Он был полон мрачной, непоколебимой уверенности — качества, которого, как мне казалось раньше, ему отчаянно недоставало. Но сейчас старый вояка менялся на глазах. Прямо и не мигая, он посмотрел мне в глаза.

— Армия исполнит любой ваш приказ с честью и достоинством. Прикажете — и мы возьмем Париж.

Я криво усмехнулся в свои куцые усы, пряча минутное удовлетворение.

— Это похвально. Но депеши от фельдмаршала Матюшкина ложатся прямиком на ваш стол. У меня есть определенные соображения о том, какая кровавая каша заваривается сейчас у стен Измаила и Аккермана. Соизвольте, генерал, доложить обстановку всему Совету без утайки, — приказал я, откидываясь в кресле.

— На сегодняшний день мы сумели подготовить и поставить под ружье стодесятитысячную армию, — рублеными фразами начал Ласси. —