Боспор Киммерийский и Великая степь - Юрий Алексеевич Виноградов

Кризисные явления в степях, вне всякого сомнения, стимулировались влиянием на номадов цивилизованных стран. По этому поводу китаец-перебежчик в 174 г. до н. э. поучал хуннского шаньюя, подчеркивая, что «численность хуннов не может сравниться с населенностью одной китайской области, но они (хунны. — Ю. В.) потому сильны, что имеют одеяние и пищу отличные (от китайских. — Ю. В.) и не зависят в этом от Китая»[168]. Распространение в среде кочевников моды на китайские шелковые одежды, китайскую пищу, напитки и т. д., по мнению этого перебежчика, ослабляло их силу. Такое нравоучение, необходимо признать, не лишено смысла[169]. При этом оно справедливо отнюдь не только в отношении хуннов, те же самые процессы с той же самой направленностью можно проследить и в других частях Великой степи, где она граничила с земледельческими цивилизациями. Различия проявлялись разве что в наборе и облике предметов цивилизованного быта, поставлявшихся для номадов.

В такой кризисной ситуации, как правило сопровождавшейся внутренними раздорами, номады Северного Причерноморья встречали угрозу с востока, связанную с появлением новых кочевых этносов. По большей мере, они не могли оказать пришельцам адекватного сопротивления, и новый цикл развития начинался с обозначенной выше исходной точки. Таким образом, прерывание культурно-исторической и этнической традиции в степях региона происходило неоднократно[170]. Более того, по мнению А. М. Хазанова, в Евразийских степях на протяжении трех тысяч лет социальные процессы характеризовались обратимостью, движение в этой сфере осуществлялось по кругу, а процесс поступательного развития в значительной мере оказывался фикцией[171].

Охарактеризованная последовательность основных циклов в развитии кочевнических этносов Северного Причерноморья, как частично говорилось выше, основывается в первую очередь на материалах, относящихся к эпохе Средневековья. Но можно ли ее применять к более ранним временам? М. П. Грязнов в свое время предостерегал от механического переноса форм быта и хозяйства, характерных для поздних кочевников, на древность, когда все эти особенности находились еще в стадии формирования[172]. Возможно, в чем-то он был прав, но современные исследования демонстрируют, что само деление на ранних и поздних кочевников в известном смысле было искусственным, в реальности же между номадами древности и Средневековья было гораздо больше общего, нежели различного[173].

Киевская исследовательница Н. А. Гаврилюк признает применимость трехэтапной схемы развития кочевых этносов Северного Причерноморья к древности, но считает, что ее надо дополнить еще одним, четвертым этапом[174]. Этот этап она связывает с запустением степей, обусловленным экологической катастрофой, в свою очередь вызванной спецификой экономического и социального развития степных обществ, перенапряжением степной экосистемы в ходе ее усиленного использования человеком, дигрессией пастбищ и т. д. По расчетам Н. А. Гаврилюк, степи после экологической катастрофы восстанавливались лишь через 100–150 лет[175]. С подобной катастрофой исследовательница, к примеру, связывает крушение Великой Скифии, произошедшее, вероятнее всего, на рубеже IV–III вв. до н. э.

В этом отношении необходимо признать, что степная экосистема чрезвычайно уязвима. Умеренный выпас скота и сенокошение приводят к ее процветанию, но перевыпас, впрочем как и недовыпас, опасен. В специальной литературе нередко приводится расчет, что отара овец из 50 голов, проведя день на гектаре земли, своими острыми копытцами оказывает давление на почву, сопоставимое с тридцатью танками, проутюжившими эту площадь 4 раза[176]. Однако что касается дигрессии пастбищ, то в Монголии ее первые признаки наметились лишь в XIII–XIV вв., а развитие этого процесса началось только после 1950 г.[177]

Следует согласиться с Н. А. Гаврилюк, что такое эпохальное явление, каким было крушение Великой Скифии, должно объясняться целым комплексом причин, и экологические факторы здесь, как представляется, тоже сыграли свою роль. Но являлась ли экологическая катастрофа непременным и неизбежным (четвертым) этапом в истории развития всех кочевых этносов региона? На этот вопрос, как представляется, следует ответить отрицательно. Дело в том, что история номадов Северного Причерноморья не знает такого примера, когда какой-либо из кочевых этносов сошел с политической арены, так сказать, вообще без посторонней помощи. Скорей можно считать, что внутреннее ослабление кочевых обществ обычно помогало их «соседям-врагам», приходившим с востока. Необходимо также обратить внимание и на то, что история кочевников Средневековья не знает столетних перерывов в циклах, связанных с историей различных этносов. К примеру, между хазарами и печенегами, печенегами и половцами, половцами и татаро-монголами их усмотреть не удается, а значит, дополнение схемы С. И. Руденко/С. А. Плетневой еще одним, четвертым этапом вряд ли можно признать удачным.

В отношении всего сказанного следует сделать две оговорки. Первая сводится к тому, что перед вторжениями кочевников закономерно имели место разведочные рейды в новые земли. Более масштабные акции без такого знакомства вряд ли были осуществимы. По этому поводу стоит привести одно место из Ветхого завета, где Иисус Навин перед переходом Иордана и вторжением в Святую землю послал туда разведчиков, приказав им: «<...> пойдите, осмотрите землю и Иерихон» (Нав. 2. 1). Нечто подобное, конечно, осуществляли и предводители других народов, намеревавшихся захватить дальние страны.

Вторая оговорка связана с тем, что не все кочевые народы, появлявшиеся в степях Северного Причерноморья, непременно проходили в своем развитии все обозначенные выше три стадии. Так, по наблюдениям И. П. Засецкой, концепция С. И. Руденко/С. А. Плетневой не вполне применима к гуннам. Имеющиеся археологические материалы, которые можно связывать с этим народом, представлены разбросанными по степям одиночными погребениями с разнообразным обрядом, что соответствует первой стадии кочевания; характерные признаки второй представлены лишь в незначительной степени[178]. Такое положение, в общем, неудивительно, поскольку вся недолгая история гуннов в Европе (конец IV–V в.) представляет череду войн и далеких походов. А. К. Амброз связывал обезлюдение пространств Северного Причерноморья в V в. с тем обстоятельством, что гунны увели местное население в составе своих войск, когда в первые десятилетия этого столетия центр их державы был перенесен в Среднее Подунавье[179].

Современная археология в ряде случаев позволяет достаточно уверенно считать, что начало периодов дестабилизации военно-политической ситуации в северо-причерноморском регионе, вызванных продвижением новых номадов, фиксируется, прежде всего, в его восточных областях — Подонье и Прикубанье. И это вполне естественно, поскольку пришельцы с востока появлялись именно здесь и лишь потом устремлялись далее к западу. Любопытно, но и обратный процесс, связанный со стабилизацией военно-политической обстановки, опять же раньше всего проявляется в восточной части Причерноморских степей. Именно в Подонье и Прикубанье чаще всего фиксируются самые ранние могильники пришельцев из глубин Азии.

Проблема миграций кочевников Евразии на запад, безусловно, является составной частью более широкой проблемы миграций