Тридцать девятый день - Фариса Рахман

Татьяна Игоревна уже собирала свои вещи и легонько подтолкнула Марину.

— Пойдём, доченька. Ты устала. Завтра надо быть свежей.

Марина поднялась. Тело словно налилось свинцом. На пороге она оглянулась. Кто-то громко сокрушался, кто-то молчал, кто-то уже торопился домой. Каждый проживал утрату по-своему. Её собственное горе будто растворилось в общей массе приличий и дежурных слов. В коридоре Марина машинально провела пальцем по бледной полоске на безымянном пальце, следу от кольца и поймала себя на том, что вновь прикусила внутреннюю сторону щеки.

В ту ночь, когда погиб Дима, она набрала номер матери. Пальцы дрожали, сердце стучало где-то в горле, но тянуть было нельзя.

— Алло, — сонно и раздражённо откликнулась Татьяна Игоревна. — Марин, что случилось. Почему так поздно.

Марина закрыла глаза. Слова всё равно прозвучали чужим, плоским голосом.

— Мама… Димы больше нет. Он погиб.

Пауза на другом конце тянулась мучительно долго. Потом прозвучал резкий вдох, и слова посыпались скороговоркой.

— Господи… Как это нет. Что ты говоришь. Вот беда… Такая надежда была, всё так хорошо складывалось… Думала, ты наконец обустроишься, а теперь что. Всё сначала… Ты держись, конечно, но что мы теперь будем делать. Я всем рассказывала, какой у тебя муж, все завидовали…

Марина почувствовала, как внутри всё сжалось, будто пустая банка зазвенела от чужой, не её боли.

— Мама, мне очень плохо, — прошептала она.

— Плохо… — откликнулась Татьяна, и в голосе было больше сожаления о несбывшемся, чем тепла. — Главное держись. И, пожалуйста, не вздумай кому-нибудь что-то рассказывать лишнее про их семью. И не плачь. Завтра придётся всем показываться, лицо береги.

Где-то между этими фразами Марина поняла, мать оплакивает не мужа дочери и не её боль, только свою сорвавшуюся надежду. Мысли матери становились всё громче, мельчали в советах, сливались в гул. Марина смотрела в темноту и думала одно. Похоже, теперь она совсем одна.

Ночь была такой тихой, что в гостиной слышно, как часы отмеряют минуты одиночества. Лежа в постели, Марина уловила знакомый пустой спазм в животе. За весь день она не съела ни крошки. Накинув кардиган, босиком прошла по коридору. Лунный свет заливал кухню, превращая привычные предметы в мягкие серебристые силуэты. Включать свет не хотелось.

В холодильнике нашёлся завёрнутый в плёнку пирог. Она отщипнула кусок прямо руками. Холодная, сочная корица вдруг показалась почти роскошью. Нащупала лимон, залила кипятком. Движения были автоматическими, как ночной ритуал. Села на пол, облокотившись о кухонный остров, и ела торопливо, с набитыми щеками, глядя, как лунный блик дрожит на стене. На минуту стало легче.

Наверху послышались неторопливые шаги. Скрипнула лестница. Дверь кухни приоткрылась. В проёме возник Александр, треники, старая футболка, растрёпанные волосы, вид человека, уверенного, что в этот час дом принадлежит только ему. Он зевнул, подошёл к холодильнику и, не оборачиваясь, пробормотал вполголоса.

— Чем угощают приличных людей ночью. Рыбный салат… вчерашний оливье… Сыр в два часа, смело.

Марина едва сдержала смешок. Он уже захлопывал дверцу, когда краем глаза заметил тёмный силуэт у пола, отражение глаз, и вздрогнул так, что чуть не уронил банку с огурцами.

— Мать честная… Тут домовой.

— Тс-с, — выдохнула Марина, прижимая тарелку к груди. — Здесь все свои.

— Марина, — он прищурился. — Я уж подумал, у меня галлюцинации.

— Не пугайся, — промычала она сквозь пирог. — Просто очень голодная.

Александр перевёл дух и прислонился к холодильнику.

— Предупреждать надо. Я чуть инфаркт не получил.

— Нельзя предупреждать, — кивнула она серьёзно. — Это тайная вечеринка для отчаявшихся.

— Тогда я с пропуском, — он опустился на пол рядом. — Где пирог.

— Только попробуй, — Марина подтянула блюдце ближе.

— По-братски. Кусочек, — он сделал умоляющее лицо.

— Ладно. Но никому об этом не говори, — она отломила край.

— Клянусь здоровьем, — он взял кусок и осмотрелся. — Иногда ночной перекус, единственное, что спасает.

— И единственное, что сближает, — ответила она и непроизвольно улыбнулась.

Они сидели на полу и жевали в полголоса, как заговорщики. Лунный свет, тени, лёгкий пар от кружки, на несколько минут мир перестал быть чужим. Александр поднялся первым, потянулся.

— Пойду, пока нас не обнаружили.

— Иди. Пирог я замету, — Марина кивнула.

Они обменялись короткими взглядами, каждый по-своему благодарный этой странной паузе и разошлись по комнатам. Сон всё равно вышел коротким и беспокойным, но он пришёл, беспокойный, но всё-таки сон.

Утром, когда дом ещё только просыпался, Марина и Александр оказались вместе у входа, Ольга Николаевна попросила их привезти несколько вещей из города. Машина плыла по улицам, за окнами мелькали редкие прохожие и хмурые деревья. В салоне стояла почти плотная тишина, только едва слышно работал обдув. Марина смотрела в окно, и отражение её лица казалось усталым, отстранённым. Александр крутил руль одной рукой, другую сжимал в кулак на коленях. Он не сразу решился заговорить.

— Марина… — Она чуть повернула голову, но не встречалась с ним взглядом. — Я хотел бы… ну, в общем, я вчера был неправ, — он помолчал, подбирая слова. — В домике. Мне не следовало на тебя давить вот так, с этими расспросами, упрёками… Я погорячился. — Он слабо усмехнулся, не сводя глаз с дороги. — Не знаю, что на меня нашло. Просто хотелось… Понять, кто ты на самом деле. А получилось, будто допрос устроил.

Марина чуть улыбнулась уголком губ, всё так же глядя вперёд.

— Бывает. В этом доме все привыкли выяснять, кто кому что должен и почему не такой, как надо.

— Но всё равно, — Александр говорил уже мягче, — не имел права так на тебя наезжать. Прости. Я слишком много наслушался про тебя… про идеальную вдову, про правильную невестку. — Он шумно выдохнул. — А на самом деле ничего не знаю. Только то, что хочу узнать без всех этих масок.

Марина наконец посмотрела на него, в глазах ирония и усталость.

— Саша, если бы я была такой идеальной, как они говорят, я бы тебя, наверное, тогда выслушала молча и пошла дальше делать идеальные бутерброды. — Она улыбнулась уже чуть мягче. — Но, видишь, даже я могу злиться и защищаться. Мы оба вчера перегнули.

— Пожалуй, нам обоим пора перестать верить семейным историям и говорить друг с другом напрямую. — Он добавил уже почти весело. — Хотя, если вдруг опять полезу в душу, просто швырни в меня подушкой. Или пирогом.

Марина хмыкнула, облегчённо выдохнула и впервые за эти дни почувствовала, что ей не нужно защищаться.

— Договорились, — сказала она, — но пирог всё же, жалко.

Машина ехала по утреннему городу. Асфальт ещё блестел после ночного дождя. За окнами мелькали серые дома, спешащие прохожие,