Куда ты денешься? - Натаэль Зика
Герман поморщился — Калинин говорил дело. У виновника известное лицо и высокая должность, так он, Гера, тоже не абы кто. Ему тоже дополнительная популярность не требуется. Опять же, Алёнка там… Ждёт.
Мейер ещё раз обошёл машины, прикидывая ущерб, и поинтересовался:
— Ваша страховая?
— КАСКО, но ждать… Сами понимаете, — Калинин развёл руками.
— Хорошо, — и Герман назвал сумму.
— Идёт, — кивнул помощник полпреда, доставая телефон. — Перевожу.
Он пару раз ткнул в экран, и через минуту на дисплее Германа высветилось уведомление о поступлении денег.
Мужчины на всякий случай обменялись номерами, пожали друг другу руки и разъехались.
Герман вернулся в машину, нажал на газ и понёсся в сторону автовокзала.
«Сорок, мать его, минут вместо десяти! За это время Алёна не просто промокла до нитки — она успела окоченеть, придумать сотню обидных слов и решить, что я на самом деле её бросил».
Он посмотрел на себя в зеркало заднего вида — красавец! Помятая физиономия, красные глаза, на лбу — пятно зреющего синяка.
И поймал интересную мысль.
Алёнка — типичная женщина. Чуть надави на жалость, и у неё тут же включается режим наседки: обогреть, накормить, вылечить, пожалеть. Надо рассказать ей душераздирающую историю, как я торопился к ней, но в меня влетел полупьяный лихач.
«Видишь синяк? Приложило головой... Я даже ненадолго сознание потерял! До сих пор дышать больно, может, рёбра сломаны», — сам себя передразнил Герман, стараясь произносить слова жалобным тоном.
И добавил уже нормальным голосом:
— Главное — не переиграть. Увидит фальшь — пиши пропало.
Он почти видел её лицо: сначала испуг, потом тревога, а следом неизбежное «Господи, Герман, как же так? Тебе срочно надо приложить лёд и к врачу. Мы сейчас же едем в травмпункт!»
И всё, она поплывёт и забудет, как он выставил её из дома, как вытащил из машины и уехал, оставив полураздетую под осенним дождём.
Дома, конечно, будет разговор. Он натворил дел — не спорит. Но и она не подарок: разводом угрожает, мелет языком, не думая. Оба виноваты. На этой почве и помирятся.
А Виолу он завтра же уволит к чёртовой матери.
Бросив последний взгляд в зеркало, Герман довольно хмыкнул и вывернул руль, заезжая наконец на парковку автовокзала.
И замер, потому что место, где он высадил Алёну, пустовало. Он опустил боковое стекло и обвёл взглядом площадку — ни сумки, ни жены.
Герман вылетел из машины, даже дверь не захлопнул. Дождь тут же вцепился в лицо, заструился за шиворот, но Герман ничего не замечал, потому что рванул вперёд — туда, где оставил Алёну.
И тут же замер, обводя взглядом пустое место.
Нет… Нет её!
Он заметался по парковке, шаркая подошвами по мокрому асфальту. Заглянул под козырёк вокзала — пусто. Выскочил обратно на парковку, оббежал остановки, сунулся в тёмный угол у забора — никого.
«Господи, во что она ещё умудрилась влипнуть? На полчаса оставил... Ладно, на сорок пять минут, но плюс — минус полчаса погоды не сделают. Ну куда она могла пойти в таком виде?»
В груди нарастала глухая, давящая тревога, побуждая его снова сорваться с места и в который раз пройтись по парковке, подсвечивая себе телефоном.
Вдруг взгляд выхватил два светлых пятна на асфальте — наклонившись, Герман узнал те самые пятитысячные купюры, которые с барского плеча оставил жене.
И его пробило — сначала холодом, потом липким, противным страхом — Алёна исчезла вместе с сумкой, но почему-то не взяла деньги.
Что, если с ней что-то случилось? Вдруг её украли?
Он тут же одёрнул себя: во-первых, с какой целью? Он довольно состоятельный мужчина, но не Абрамович, миллиардов пока не нажил. Во-вторых, чтобы так быстро её перехватить, похитителям нужно было предугадать, что в десять вечера его жена окажется на автовокзале. А он ещё час назад и сам этого не знал! И третье — похитители обязательно прибрали бы деньги, в таком деле улики не оставляют!
Следом накрыла другая мысль: ей стало плохо. Жена перемёрзла, промокла, перенервничала и упала в обморок где-то здесь. Далеко она уйти не могла!
Он резко выпрямился, огляделся по сторонам и закричал:
— Алёна! Алёна, ты где?
Тишина. Только дождь барабанит по крышам и лужам, да вода журчит по водосточным трубам.
Он двинулся вдоль здания, выкрикивая её имя снова и снова. Голос срывался, в горле першило, но он продолжал звать, пока вдруг перед ним не возникла дурнопахнущая фигура.
Сначала Герман учуял невыносимый смрад, а потом направил туда свет от телефона и разглядел, что к нему приближается подобие человека.
Бомж щурился, прикрываясь рукой от яркого луча.
— Ты чего орёшь, начальник? — сипло спросил он. — Людей пугаешь. Лампочку погаси, глаза режет.
Герман чуть было не парировал, что у него тоже режет. Только не от света, а от вони. Но вместо этого он сделал шаг назад, выбирая место так, чтобы ветер дул в спину и сносил прочь тошнотворный запах.
— Ты здесь живёшь? — спросил он, стараясь не дышать носом. — Не видел с полчаса назад тут женщину в одном халате и с синей сумкой?
Бомж — щуплый, с запавшими щеками и мутными глазами — не спешил отвечать. Он переводил взгляд с лица Германа на его руку, где тот всё ещё сжимал грязные купюры. Потом скривился в щербатой усмешке и просипел:
— Может, и видел, а может, показалось. Меня, начальник, Коляном кличут. Я здесь всех знаю, и меня все знают, — он выдержал многозначительную паузу. — Только информация денег стоит.
Герман, стараясь не дышать, шагнул вперёд, сунул в руку бомжа мокрые пятитысячные и тут же отступил обратно.
Колян жадно сцапал деньги, покрутил их в грязных пальцах, оценивая номинал, и недовольно скривился:
— Мало, начальник, жену ценишь... Ночь, никто ничего не видел, никто не подскажет, кроме Коляна! Но тебе не интересно, да?
Герман сунул руку в карман, не рискуя вытаскивать на глазах у бомжа портмоне, и выгреб оттуда всё, что нашёл, зажав деньги в кулаке. Показал издали:
— Получишь, когда расскажешь. И главное — когда убедишь меня, что