Бывшие. Ненависть между нами - Марина Мартова

Я помню её глаза.

Опускаю голову и смотрю на свои руки.

Они лежат на коленях неподвижно. Внутри всё дрожит, а руки — не трясутся. Привычка. Я годами тренировал себя — в моём окружении нельзя показывать, что происходит внутри. Нельзя выдавать своих настоящих эмоций.

Сжимаю пальцы в кулак. Медленно разжимаю.

Вспоминаю о том, что случилось ночью.

Отец всё-таки вышел на меня через Артёма. Осторожно, в обход всех возможных прослушек. Даже боюсь предположить, что это совесть проснулась в нём. Он передал мне адреса складов, на которых мой тесть, Юрий Николаевич Кузин, хранит свой «товар».

Ребята Тёмыча быстро, аккуратно всё проверили, и, когда информация подтвердилась, я связался с его конкурентом. И в обмен на защиту Даши, слил ему эту информацию.

Этой ночью группировку Кузина смели. Кого-то убили, кто-то успел уйти.

Мой тесть уничтожен.

Наверно я должен что-то почувствовать — облегчение, торжество… но их нет.

Я молюсь лишь об одном — чтобы Даша жила.

Отталкиваюсь от пола и поднимаюсь. Мышцы гудят. Прохожу несколько шагов вперёд по коридору, потом обратно. Останавливаюсь у соседней глянцевой двери. Смотрю на своё размытое отражение в гладком металле.

Мятая рубашка. Дурацкая шапочка на голове. Тени под глазами.

Вот так выглядит человек, когда с него сползает всё лишнее.

Коридор вокруг меня живёт своей жизнью. Мимо проходит санитар с застеленной белым каталкой. Где-то тихо звонит телефон. Голос по громкой связи произносит что-то на иврите — я не понимаю ни слова, но сердце всё равно дёргается... а потом тихий металлический скрежет касается острым лезвием слуха.

Я бросаюсь к открывающимся белым дверям раньше, чем успеваю подумать.

Каталка выезжает медленно, и на ней лежит Даша.

Испуганно... жадно вглядываюсь в её бледное лицо, закрытые глаза.

Страх ледяным холодом ползёт по коже… а потом я замечаю, как чуть приподнимается её грудь, и только в этот момент что-то внутри болезненно отпускает.

Живая.

За каталкой выходит доктор Леви. Медленно, устало снимает операционную шапочку.

Бросаюсь к нему.

— Как она?!

* Даша *

Я должна радоваться.

Я жива.

И я радуюсь. Честно.

Каждое утро, когда открываю глаза и вижу белый больничный потолок, яркую полоску света на подоконнике. Радуюсь тому, что моё сердце бьётся, что лёгкие дышат, что я всё ещё здесь.

Но, Боже, как я хочу домой.

Хочу вернуться в свою квартиру, взять в руки свою жёлтую кружку с улыбающимся котом... и почувствовать знакомый запах — не больничный антисептик и лекарства, а аромат книг и лаванды — любимый аромат дома.

В клинике я уже три месяца. Доктор Леви обещает, что выпишет меня через две недели, если анализы будут хорошие.

Ещё четырнадцать дней. Мысленно я уже начала отсчитывать их.

Сижу на краю кровати и держу в руках стакан с водой. Пить совершенно не хочется — после химии всё имеет металлический привкус, даже вода... особенно вода. Такая горькая, будто в ней лежала горсть грязных монет.

Но губы постоянно трескаются и сохнут, и я заставляю себя делать маленькие осторожные глотки.

Тошнота — постоянный мой спутник. Я просыпаюсь и засыпаю с ней. Иногда становится хуже, иногда — чуть легче, но «чуть легче» — это просто немного другая степень «плохо». Нет никакого желания есть.

Мне назначили два курса химиотерапии.

Я знала, что будет тяжело. Мне говорили. Но одно дело — знать, и совсем другое — лежать и чувствовать, как тебя перемалывает изнутри, как собственное тело медленно предаёт тебя день за днём.

Осторожно провожу языком по нижней губе. Кожа сухая, шершавая, с едва успевшей затянуться трещиной в уголке. Морщусь от неприятных ощущений… и ярко вспыхнувших в голове воспоминаний.

Три дня назад я хотела нанести бальзам на губы. Смотрела на себя в зеркало, и что-то во мне сломалось.

Бритая голова. Никаких бровей. Никаких ресниц. Кожа бледная, почти прозрачная, с синими тенями под глазами.

Я смотрела на себя, а видела перед собой совершенно незнакомого человека.

Разве это я?

Из груди сначала вырвался сдавленный писк, который вскоре превратился в громкие некрасивые всхлипывания и крики. Всё, что копилось внутри меня эти три месяца, вырвалось наружу. Я кричала, что я чудовище. Что мне на себя страшно смотреть. Что я не хочу быть пугалом. Моя сиделка Роза обнимала меня за плечи, что-то тихо говорила, но она не справлялась со мной… я не слышала её слов, приступ не проходил.

Не знаю, в какой момент в палату вошёл Никита.

Уже позже Роза сказала мне, что он заглянул и тихо ушёл.

Сейчас мне стыдно вспоминать об этом... до пожара на щеках, до безумного желания спрятаться под одеяло и не высовываться.

Он вернулся, когда я почти успокоилась.

Я сидела на кровати, сжимая в руках влажную салфетку. Красная, опухшая, с пустой головой после долгой истерики. Роза сидела рядом.

Дверь тихо скрипнула и открылась.

Я подняла взгляд… и замерла.

Никита стоял в дверях в больничном халате и бахилах, с привычной одноразовой шапочкой… на голом черепе.

Он был без волос и бровей.

Я молчала. Только резко, громко втянула воздух и во все глаза смотрела на него.

А он улыбнулся совершенно спокойно, будто ничего особенного не произошло, и подошёл к кровати. Сел на стул рядом. Краем зрения я поймала, как Роза тихо, быстро скользнула к двери и исчезла.

— Вижу, я тебе нравлюсь, — сказал Никита с усмешкой. — Ты так долго смотришь на меня.

— Что ты сделал? — голос вышел сиплым, севшим после истерики, почти неузнаваемым.

— Новую причёску. — Он пожал плечами. — Нравится?

— Никита, зачем?

Сердце прыгнуло вверх и бешено заколотилось в горле, расталкивая по телу пожар.

Он наклонился ближе, и голос его стал тише.

— Ты не ответила. Я тебе нравлюсь?

Я сглотнула. Тихо. С трудом. Облизала пересохшие губы.

— Нравишься, — выдохнула едва слышно… но он понял и улыбнулся дерзко, довольно и наклонился ещё ближе, почти к самым губам.

— И ты мне тоже нравишься, Даша. Очень.

Когда его губы осторожно коснулись моих, из глаз потекли слёзы. Я сама обвила его шею руками, и Никита сразу притянул меня к себе. Он целовал меня медленно и нежно. Не жадно. Не страстно. Будто я была очень хрупкой, и он боялся меня сломать.

Потом его лоб лёг на мой.

— Даша… — выдохнул хрипло только одно слово.

Но в нём было