Бывшие. Ненависть между нами - Марина Мартова

Вздрагиваю, когда за стеной что-то хрустит.

Боже, Даша, успокойся! Это просто дерево на морозе.

Когда дверь наконец открывается, я от волнения чуть не переворачиваю свою кружку. В последний момент успеваю поймать её пальцами.

Тихо выдыхаю, чтобы хоть немного успокоиться, но, честно говоря, этот приём совершенно не помогает.

Первым в комнату заходит дед Галдан — такой же спокойный и наполненный какой-то непонятной мне внутренней энергией.

За ним порог переступает Никита.

Смотрю на него и сразу понимаю — он другой, не такой, каким вышел отсюда несколько минут назад. Я буквально чувствую это кожей.

Сейчас его потемневший тяжёлый взгляд находит меня на мгновение… и сразу уходит в сторону. Словно в нём что-то надломилось.

Я понимаю, что за эти несколько минут что-то произошло… но что? Почему Никита ничего не говорит мне?!

Неужели нас нашли?..

Эта неожиданная мысль обжигает, бьёт под дых, вышибая из меня весь воздух.

Задыхаюсь. Сижу и не двигаюсь.

Хочу спросить Никиту, но не могу. Все слова застревают где-то в горле.

Мужчины садятся за стол. Дед Галдан наливает Никите горячий чай.

А я смотрю на подрагивающие пальцы Никиты… на то, как он с силой обхватывает ими кружку и не пьёт ничего, просто держит…

Тревога ядом растекается по венам.

Густая, вязкая, невыносимая.

Неужели он всё-таки бросит меня здесь одну?

— Приготовил я вам гостевой дом, — неожиданно произносит дед Галдан и поднимается.

В этот момент я почти с облегчением отрываюсь от своих мыслей.

— Я помогу убрать, — говорю слишком быстро и тоже встаю.

Дед молча кивает.

Мы убираем со стола вместе — он приносит мне посуду на кухню, я — мою. Движения простые, знакомые. Руки знают, что делать… и главное — сейчас совершенно не нужно думать.

А Никита всё это время стоит у окна и смотрит на белое плато Байкала.

Гостевой дом идёт сразу за хозяйским. Мы втроём идём по утоптанной тропинке, и мне почему-то кажется, что снег здесь скрипит по-другому — плотнее, суше, твёрже.

Изба с виду обычная — небольшая, квадратная, с одним окном заметённым снегом по подоконник.

Дед толкает дверь, и она открывается совершенно тихо, без скрипа.

Я переступаю порог и останавливаюсь.

Внутри совсем не то, чего я ожидала.

Светлые бревенчатые стены. Не тёмные прокопчённые, а именно светлые, почти медовые. Между брёвнами аккуратно уложена толстая верёвка, так, что не видно ни пакли, ни джута, а только ровные линии рядами друг над другом. По стенам вверх к потолку ползёт белая крученная проводка, сделанная под старину. Очень красиво.

Дед Галдан входит в дом последним и сразу щёлкает выключателем. Мягкий свет тут же заливает всё. На светлом деревянном полу расстелены длинные полосатые половики, между двумя кроватями лежит толстый ковёр. В углу дверца, за которой, как объясняет дед, есть санузел.

Здесь пахнет деревом и чем-то едва уловимым — еловой хвоей, кажется, или смолой.

— Хорошо здесь, — говорю тихо.

Дед Галдан что-то поправляет на полке, рассказывает где выключатели, где лежат запасные одеяла.

Я слушаю, киваю, смотрю на стены. А сама удивляюсь тому, сколько труда вложено в эту маленькую избу, которую снаружи не отличишь от обычной старой постройки.

Никита так и стоит у двери. Молчит. Но я чувствую исходящее от него напряжение и несколько раз ловлю на себе его хмурый взгляд.

Завершив для нас небольшую экскурсию по дому, дед Галдан возвращается в прихожую, надевает свои валенки, но не уходит.

Он долго, внимательно смотрит на меня, потом переводит взгляд на Никиту… и на его серьёзном лице на мгновение, лишь только на одно мгновение, появляется лёгкая, едва заметная улыбка.

— Отдыхайте, — говорит он просто.

И уходит. Дверь тихо закрывается за ним... и наступает абсолютная тишина.

Мы с Никитой оба не двигаемся секунду. Две. Три.

А потом одновременно, не сговариваясь, поворачиваемся к друг другу.

Я замираю, а Никита быстро делает шаг, второй, и останавливается так близко ко мне, что я чувствую его запах… опять этот чёртов лайм.

Делаю глубокий вдох и, кажется, не дышу больше.

Никита не сводит своего потемневшего взгляда с меня, а потом неожиданно берёт меня за руку, и я не успеваю отдёрнуть её. Его горячие, чуть шершавые пальцы сжимают мои, и я чувствую, как бьётся его пульс… такой же бешеный, как мой.

— Даша. — хрипло выдыхает. — Нам давно нужно было поговорить.

* Никита *

— Даша. — голос выходит хриплым, чужим. — Нам давно нужно было поговорить.

Она замирает.

Я чувствую, как нервно сжимаются её холодные пальцы, и вижу её глаза.

Небесно-голубые с карими крапинками… я помню их.

Боже, как же часто они мне снились…

Даша инстинктивно дёргается, но я не отпускаю её руки.

Знаю, она хочет уйти.

Наверно ей до сих пор больно видеть меня.

Даша молчит, кажется, почти не дышит, и настороженно вглядывается в моё лицо… а я вдруг понимаю, что в её взгляде не вижу ненависти. Той острой, режущей ненависти, которую она выплёскивала на меня, когда мы встретились снова, восемь лет спустя. В нём нет лютого холода, которым Даша обжигала меня сидя напротив на совещаниях.

Сейчас в её глазах только тревога… и что-то ещё… хрупкое, едва уловимое. Что-то, что я не успеваю понять, потому что Даша отводит взгляд в сторону.

«Только не уходи!» — мысленно молю её и крепче сжимаю в своей ладони ей застывшие пальцы.

— Давай я помогу.

Пальцами подхватываю край её пуховика и помогаю Даше его снять.

На секунду моя рука оказывается так близко к её шее… я чувствую тепло её кожи, даже не касаясь, ловлю её запах… и быстро отхожу, потому что желание схватить Дашу в охапку и крепко прижать к себе становится нестерпимым.

А нам нужно поговорить. Объясниться.

И да. Чёрт, я понимаю, что она никогда меня не простит, но разве это сейчас так важно…

Подхватываю её пуховик и быстро возвращаюсь в прихожую, вешаю его на чёрный железный крючок, снимаю свою куртку и накидываю её на соседний.

Стою спиной к комнате.

Один рваный тяжёлый вдох.

Я чувствую, как её взгляд обжигает мои лопатки.

Шумный выдох.

Вот и всё. Пауза закончилась.

Поднимаю голову и резко разворачиваюсь на пятках. Ловлю её взгляд.

— Садись, Даш. Я задолжал тебе объяснения.

Она хмурится, но не отталкивает, не закрывается, а у меня от её близости сердце рвано херачит в груди.

Даша смотрит на меня секунду. Две.