Всё на кону - Харлоу Джеймс

Она останавливается и оборачивается, глядя на меня через плечо. — Не переживай, Уайатт. Давай просто сделаем вид, что ничего не было. Прости за ложь. Но я не жалею, что призналась себе — я всегда хотела от тебя большего. Всегда.

И с этими словами она исчезает за вершиной холма, оставляя меня снова одного.

— Чёрт! — я снова с силой тяну себя за волосы, начинаю нервно шагать взад-вперёд, сердце рвётся следом за ней, но я не позволяю себе этого.

Я видел сожаление в её глазах. Слышал раскаяние в голосе. И вместо того, чтобы быть выше этого, я позволил глупому соперничеству с братом всё испортить. Вместо того чтобы оставить всё позади, я дал волю своему уязвлённому самолюбию.

Она хочет меня. И я хочу её. Всё действительно так просто?

Можем ли мы просто взять и начать всё с чистого листа, даже зная, что путь к этому был вымощен ложью? Или мы должны принять последствия своих поступков и двигаться вперёд, будто ничего не произошло?

Когда сердцебиение, наконец, приходит в норму, я возвращаюсь в пикап, заканчиваю осмотр ограждений на предмет повреждений, а потом еду домой.

Как только вхожу и не вижу Келси, в груди всё сжимается. Теперь мне ещё хуже от всего, что я наговорил и как себя вёл.

— Где Келси? — спрашиваю я у мамы, которая стоит у кухонной стойки и собирает несколько сэндвичей.

Она бросает на меня короткий взгляд и говорит. — Сказала, что выйдет ненадолго, а потом вернулась и заявила, что ей нехорошо. Ты, случайно, не знаешь, с чем это связано?

Я закрываю глаза и тяжело выдыхаю. — Это… сложно, мам.

— С тобой всё всегда сложно, Уайатт Аллен Гибсон. Почему ты не можешь просто принять, что некоторые вещи в жизни должны быть лёгкими — я, наверное, никогда не пойму.

— Что ты имеешь в виду?

Она снова поднимает взгляд. — Ты прекрасно знаешь, что именно.

— Мама…

— Иди скажи братьям и отцу, что обед готов, — велит она, давая понять, что разговор окончен.

Хотя я уверен, если бы захотела, она могла бы сказать и больше. Но сказала, видимо, всё, что готова позволить себе на сегодня. А я — слишком много сказал Келси.

Чёрт возьми.

Вот почему я всё держал в себе. Вот чего я так боялся — что всё выйдет из-под контроля. Что мы оба потеряем слишком многое, стоит только признаться в том, что годами прятали внутри.

Но теперь пути назад уже нет. И я боюсь, что Келси права — всё изменилось навсегда.

Мне остаётся только решить, каким именно станет это навсегда.

Келси

— Всё будет хорошо, Келс, — говорит Эвелин, поглаживая меня по плечу, пока я снова сморкаюсь. Я позвонила ей сразу после того, как уехала с ранчо Гибсонов, и благодарна, что у меня есть она — человек, на которого можно опереться. Когда я подъехала к дому, она уже ждала меня на подъездной дорожке — немного с похмелья, но готовая стать моим плечом, на котором можно поплакать.

— Да как? Как всё может быть хорошо? — Я вытираю нос, и острая боль от натёртой кожи напоминает мне, как долго я уже плачу. — Я ведь этого и боялась!

— Ну, по крайней мере, теперь всё открыто… Я про чувства.

— Ага. И теперь ничего уже не будет как раньше, — вздыхаю я, прерываясь на судорожный вдох. — Я знала. Знала, что не стоило на это соглашаться.

— Послушай, ты рискнула. Такое бывает, когда решаешься.

— Вот почему я всегда жила своей скучной, рутинной жизнью, как ты сама и сказала.

Она слегка кивает, наклоняя голову набок. — Да, но тогда ты и не пыталась ничего добиться. Просто дай этому время. Уайатт, скорее всего, просто запутался.

— Нет. Он зол. Зол до бешенства, Эвелин.

— Но ведь он сказал, что хочет быть с тобой? — Я уже рассказала ей всё — от его признания до ссоры несколько часов назад.

— Сказал. Но, похоже, передумал, — из глаз снова льются слёзы. Я разочарована — в себе, в Уокере, в Уайатте. — Ладно. Просто вернусь к жизни, как будто ничего не было. Приму тот факт, что мы с Уайаттом никогда не должны были быть кем-то большим, чем друзья.

— И ты правда сможешь так жить? — тихо спрашивает она, закусив губу.

— У меня, похоже, и нет другого выбора, Эвелин. Я сама выбрала этот путь — теперь остаётся только идти по нему. — Я поднимаюсь с дивана, стараясь сохранить самообладание, и направляюсь к двери, чтобы скинуть ковбойские сапоги. — Думаю, приму душ.

— Хочешь, я останусь? Приготовлю ужин или закажем что-нибудь?

— Не хочу есть. И вообще, мне просто нужно побыть одной. — Я оборачиваюсь к ней. — Ты не против?

— Конечно нет, Келси. Главное, чтобы ты была в порядке.

— Пока нет. Но буду. Спасибо тебе. — Я обнимаю её за плечи. — Спасибо, что приехала.

— Я всегда рядом, Келс. — Она крепко прижимает меня к себе, и мы стоим так ещё немного, прежде чем я отпускаю её. Мне нужно поплакать по-настоящему — одной, под шум воды.

— Позвони мне потом. Или напиши, если что-то понадобится.

— Обязательно.

Я провожаю её, закрываю за ней дверь, запираю, а затем иду по коридору в ванную. Под раскалённой водой из глаз снова льются слёзы — уже без стеснения. Плакать в душе — как-то легче, это словно помогает отпустить часть боли.

Но когда я выхожу из пара, и вижу в зеркале красное лицо женщины, что смотрит на меня в отражении, физическое проявление моих страданий становится ясным как день.

И всё же я не могу сидеть и рыдать вечно. Я должна почувствовать радость — вспомнить, что моя жизнь не рушится, а просто меняется.

Поэтому я надеваю одежду, прячу влажные волосы под кепку и беру солнцезащитные очки. Захватываю камеру, сажусь в грузовик и еду в одно из моих любимых полей — там, где хорошо видно закат.

Дорога ухабистая, но я быстро нахожу место и паркуюсь. Как только мои ноги касаются земли, я глубоко вдыхаю.

Покой. Спокойствие. Именно то, что мне сейчас нужно.

Небо просто волшебное. Золотисто-жёлтые, розовые и оранжевые краски будто вылиты прямо на холст — солнце сияет в центре. Ветер играет в траве, стрекочут сверчки, сменяя день на вечер.

Не раздумывая, я проверяю настройки камеры и начинаю щёлкать, запечатлевая красоту природы — эти закаты, которые не дают мне уехать из Техаса. Такого неба точно не увидишь в Нью-Йорке. Хотя я никогда не