Свирепая одержимость - Мила Кейн

— Где ты поранилась? — потребовал я, коснувшись ее руки.

Стоило мне дотронуться до нее, как плач оборвался и Селена начала отбиваться. Не просто бить меня руками — кусаться, царапаться. Она словно ожила и набросилась на меня дикой кошкой. Я понятия не имел, что, блядь, происходит, и мне понадобилась секунда, чтобы сообразить, что делать. Ее ногти полоснули меня по щеке, глубоко расцарапав кожу. Я выругался, схватил ее за запястья и остановил очередной удар. Она закричала, и у меня похолодела кровь. Это уже не было похоже на наши прежние стычки. Здесь творилось что-то совсем другое.

Она выгибалась и билась в моих руках. Я прижал ее к груди. Под ногами хрустнуло разбитое стекло, и я опустил взгляд. Я был в обуви. Она — босиком. Тихо выругавшись, я наклонился, обхватил ее за талию и закинул на плечо. Она кричала и молотила меня по спине, пока я нес ее из ванной в свою спальню.

Я бросил ее на кровать, намеренно сделав это резко, чтобы на секунду сбить с толку и успеть перехватит. Затем упал следом, оседлал ее за талию и прижал руки над головой.

— Какого хрена происходит? — прорычал я.

Она смотрела на меня затуманенным, невидящим взглядом. Руки были в крови.

— Отвечай! — почти взревел я. Отпустить ее я не мог, иначе она снова начала бы отбиваться. Мне нужно было, чтобы она меня услышала. Нужно было понять, откуда идет кровь.

Я резко прижался лбом к ее лбу, и она замерла.

— Селена Кармайкл, я не знаю, где, блядь, ты витаешь, но пора возвращаться. — Я смотрел ей в глаза почти вплотную. — Давай, маленькая дикарка. Вернись, успокойся и скажи мне, что, черт возьми, случилось.

Медленно, по кусочкам, она словно собирала себя заново. Взгляд постепенно прояснялся, хотя слезы не переставая стекали по вискам в волосы.

— Дыши, — приказал я.

Она сразу послушалась и вдохнула.

— Вдох на три, выдох на четыре. Давай, — продолжил я.

Дыхание снова сбилось, и я встряхнул ее.

— Я сказал, дыши.

Она тяжело сглотнула и подчинилась. Прошло несколько минут, прежде чем она успокоилась. Напряжение постепенно оставило тело, безумный блеск исчез из глаз, а на его месте осталась лишь печаль.

Что с ней такое? Это был не бунт. Здесь было что-то совсем другое.

— Хорошая девочка, — пробормотал я, когда она успокоилась достаточно, чтобы я мог отпустить ее руки.

Когда я разжал хватку и выпрямился, опустившись на пятки, она не попыталась сбежать. Я посмотрел на нее, потом на свою футболку. И она, и футболка были в крови.

— Что случилось? — спросил я.

Она уставилась в потолок и покачала головой. Я понял. Говорить она не хотела.

Но мне все равно нужно было знать. Я медленно поднялся и вернулся в ванную. Включил свет и осмотрел осколки на полу. Один сразу привлек мое внимание. На его краю была кровь, слишком ровной, тонкой полосой. Это не могло быть случайностью.

Она порезала себя этим осколком. Я чувствовал это нутром. Я поднял его и выпрямился. И что, блядь, мне теперь делать с этой информацией?

Вернувшись в спальню, я обнаружил, что она перевернулась, уткнулась лицом в мою подушку и, кажется… уснула? Или отключилась?

Я несколько секунд растерянно смотрел на нее, а потом пошел убирать стекло.

— Что это было? — Кэл появился в коридоре, когда я проходил мимо с завернутыми в газету осколками.

Я рассказал ему, что произошло.

Он вскинул бровь.

— Это реакция на травму.

Я слегка склонил голову. В вопросах терапии и психического здоровья я доверял Кэлу. Он никогда не боялся разбираться в себе и своем прошлом, пытаясь справиться с ним.

— Реакция на травму? Что с ней случилось? — пробормотал я скорее себе, чем ему.

Кэл покачал головой.

— Не знаю, но на днях я слышал, как один из второсортных придурков из «Геллионов» кое-как обозвал ее за спиной. Может, это связано.

— Как он ее назвал?

Челюсть Кэла напряглась. Ему явно было неприятно даже повторять это.

— Сказал, что она испорченная.

Меня передернуло от одного слова. Я вспомнил, как она пьет, как ненавидит, когда кто-то пытается ею командовать. Как одевается, словно пытается спрятаться у всех на виду. Как всеми возможными способами старается заглушить то, что творится внутри, даже сиропом от кашля. Об этом мне рассказала домработница: она спросила, не заболел ли кто-нибудь, потому что заметила, как быстро заканчивается лекарство.

— Кто это сказал? Кто назвал ее так? — спросил я брата.

Он поморщился.

— Если скажу, пообещай, что нас не выгонят из команды еще до первой игры?

— Тебя из команды точно не выгонят, обещаю, — заверил я его. Узнав имя, я спустился вниз выбросить стекло.

Я стянул футболку и бросил ее в корзину для белья. Налил стакан воды и посмотрел на свое отражение в кухонном окне, за которым виднелся открытый бассейн.

Испорченная. Парня, который это сказал, ждал разговор со мной. На левой щеке осталась длинная глубокая царапина от ногтей Селены. Стоило подумать о ней, и перед глазами снова возникла кровь на моей белой футболке и ее руках.

Я взял со стойки аптечку и вернулся в комнату.

Селена была без сознания. Она что-то приняла? Может, все это было жестким отходняком после неудачной дозы? Но в голове снова всплыл ответ Кэла. Испорченная. За этим словом явно стояла целая история, и мне нужно было ее узнать.

Я поставил аптечку рядом с кроватью и пошел в ванную. Умылся и набрал в стакан теплой воды. Царапина на щеке оказалась неглубокой.

Затем вернулся к кровати, сел на край и стал рассматривать Селену. Она не шевелилась. Либо что-то приняла, либо просто вымоталась.

Я смочил водой вату из аптечки и начал осторожно вытирать кровь с ее рук. Высоко на внутренней стороне руки обнаружился ряд порезов. Там, где обычно никто не увидит.

Но это было не все.

Старые шрамы. Ровные, один за другим, короткими прямыми рядами тянулись по внутренней стороне рук.

Ниже она себя не резала. Впрочем, кожа там тоже не была чистой, только след оказался другим.

Похоже на… ожог. Будто что-то раскаленное расплавило кожу. Разобрать символ было невозможно: внутри все исказила рубцовая ткань, но круг был слишком правильным, чтобы появиться случайно.

Похоже на клеймо, каким метят скот.

Я провел по нему пальцем.