Пепел. Каждую ночь на коленях - Ирина Савицкая

— Самозванка, — поправила Вера, и она не врала, потому что королевой нужно родиться или стать, а она пока только начала становиться, и до настоящей короны ей было ещё далеко. — Но я научусь.

* * *

Машина выехала с парковки торгового центра, и Глеб, взглянув в зеркало заднего вида, сказал:

— Только что звонили. Дина узнала, что отец не вернулся из аэропорта. Подняла панику, звонила в полицию, прокуратуру, всем своим друзьям.

— И что ей ответили? — спросил Савва, не скрывая усмешки.

— В полиции сказали, что Валерий Борисович, скорее всего, сам улетел за границу. Прокурор намекнул, что у него были крупные долги. А друзья... — Глеб помолчал. — Друзья либо не брали трубку, либо говорили, что ничем не могут помочь. Один из них даже сказал: «Пусть дочка не рыпается, а то и ей достанется».

— Бедная девочка, — без тени сочувствия протянула Вера. — Осталась одна без денег и связей.

— Не совсем одна, — Глеб покачал головой. — У неё есть квартира, машина, немного наличных. Но все счета, которые открывал отец, заморожены. А её имя нигде не фигурирует.

— Значит, она не сможет нанять киллеров? — уточнила Вера.

— Сможет, если продаст квартиру, — ответил Савва. — Но это не быстро. А за это время мы сами решим с ней вопрос.

— Какой вопрос? — Вера посмотрела на него.

— Пока никакой, — сказал Савва. — Ты сама сказала — пусть придёт. Но если она начнёт действовать, я не буду ждать.

* * *

Адвокат оказался маленьким седым человечком в старомодных очках с толстыми стёклами, и Вера сразу подумала, что он похож не на человека, который двадцать лет отмывал деньги и крышевал чёрный нал, а на школьного учителя физики, который после уроков задерживает двоечников и объясняет им законы Ньютона, потому что верит, что образование спасёт мир. Он ждал их в конференц-зале бизнес-центра на двадцатом этаже, и стол перед ним был завален стопками бумаг, тремя телефонами (один чёрный, один белый, один красный, и Вера подумала, что это символично), и графином с водой, в котором плавали дольки лимона.

— Вера Петровна, — сказал он, вставая и протягивая ей маленькую, сухую руку, похожую на птичью лапку, — я Давид Аронович, работал на вашего отца двадцать лет, и он предупредил меня, что вы придёте, и что я должен отдать вам всё без вопросов.

— Мой отец командовал тенями, — ответила Вера, и её голос был спокойным, как вода в пруду, и она села на стул, не дожидаясь приглашения, потому что чувствовала себя здесь хозяйкой, даже если это было не так. — И он больше ничего не решает, не командует, не приказывает. Он просто старик.

Давид Аронович поморщился, будто съел что-то кислое или вспомнил старую обиду, но кивнул и пододвинул к ней папку — толстую, кожаную, с золотым тиснением, какую дарят на юбилеи начальникам, которых не любят, но боятся.

— Как скажете, Вера Петровна, — сказал он, и в его голосе прозвучало такое смирение, будто он уже смирился с тем, что его жизнь изменится, и не знал, в какую сторону. — Вот документы: счета в швейцарских банках, список активов, доли в бизнесе, недвижимость в шести странах, и список людей, которые работают на вас вернее, работали на вашего отца, но теперь будут работать на вас, если вы их не уволите.

Вера взяла папку, и она оказалась тяжелее, чем она думала, — не столько по весу, сколько по той информации, которая лежала внутри, по тем судьбам, которые были вписаны в эти страницы. Она пролистала её, не вчитываясь, просто пробегая глазами по цифрам и именам, и её поразило не количество нулей в конце сумм, а то, как много людей она не знала, но от которых теперь зависела её жизнь.

— Сколько здесь? — спросила она, и её голос был ровным, хотя внутри всё кипело, потому что она никогда не держала в руках больше десяти тысяч рублей, а здесь были миллионы, десятки миллионов, сотни миллионов.

— Около ста миллионов долларов, — ответил Давид Аронович, и он сказал это так, будто речь шла о стоимости проездного билета. — Плюс недвижимость, плюс автосалоны Саввы, он, кстати, тоже в доле, и ещё кое-что, о чём лучше говорить наедине.

— Савва? — Вера повернулась к нему, и в её взгляде не было упрёка, только холодное, тяжёлое любопытство, как у следователя, который уже знает ответ, но хочет услышать признание.

— Твой отец вложил деньги в мою сеть, когда я начинал, — ответил Савва, и его голос был спокойным, хотя Вера чувствовала, как напряглись его мышцы, как сжались желваки на скулах. — Я не знал, что это он, думал, просто инвестор, который хочет остаться в тени, таких много в нашем деле.

— Теперь знаешь, — сказала Вера, и она закрыла папку, и звук, который издала кожаная обложка, был похож на выстрел. — Давид Аронович, я хочу всё перевести в легальные активы, чтобы мои дети, если они у меня будут, могли смотреть в глаза людям без страха, и закрыть все криминальные схемы, которые тянутся за этим добром. У нас есть месяц?

— Месяц? — адвокат усмехнулся, и в этой усмешке было столько горечи, сколько бывает у людей, которые видели, как рушатся империи, и знают, что восстановить их невозможно. — Год, если повезёт, и если никто не будет мешать, и если вы не передумаете после первой же угрозы. Ваш отец строил эту империю двадцать лет, камень за камнем, труп за трупом. Разрушить её можно за один день, но последствия... вас убьют, Вера Петровна. Не сразу, не быстро, но убьют. Или сделают так, что вы сами захотите умереть.

— Пусть попробуют, — повторила Вера, и эти слова стали её мантрой, её оружием, её щитом. — Начинайте, Давид Аронович, и дайте мне список тех, кто особенно опасен, я хочу знать врагов в лицо, чтобы не улыбаться тем, кто готовит мне яд.

— Первый враг — вы сами, — сказал адвокат, и он снял очки, протёр их платком, и Вера увидела его глаза — усталые, грустные, с красными прожилками, как у человека, который давно не спит по ночам. — Потому что вы женщина, в этом мире женщин не любят, особенно умных, особенно красивых, особенно тех, у кого есть деньги и власть. Вас будут ненавидеть за то, что вы родились женщиной, и это самое страшное оскорбление, которое нельзя смыть.

— Тогда я буду глупой на публику, чтобы они думали, что мной легко управлять, — ответила Вера, и она улыбнулась той самой улыбкой, которую он сам в ней