Право одной ночи - Кая Вереск

Мама отложила шитьё и посмотрела на меня — без осуждения, без вопросов, требующих немедленных ответов, — просто ждала, давая мне пространство сказать столько, сколько я была готова.

И тогда прорвалось всё сразу.

Слёзы, которые я держала взаперти с той самой ночи в кабинете, хлынули потоком — по отцу, по всем этим годам одиночества и мести, по глупой, наивной надежде, что она может быть счастлива с человеком, которого пришла уничтожить, по собственной непростительной ошибке, которую уже нельзя было исправить простым извинением. Я плакала так, как не плакала даже в день похорон отца — тогда я была слишком занята сбором улик, слишком сосредоточена на плане, чтобы позволить себе настоящее, разрушительное горе.

Мама притянула меня к себе, как в детстве, и просто держала, пока рыдания не начали стихать сами собой, оставляя после себя ту особую, звенящую пустоту, что приходит только после того, как выплачешь всё, что копилось годами.

— Когда ты была маленькой, — сказала она наконец, всё ещё гладя меня по волосам, — твой отец ушёл из их совместного бизнеса. Игорь и Павел остались, а он — нет. Сказал тогда, что не хочет, чтобы дочь росла в тени сомнительных сделок. Что семья важнее денег.

Я подняла голову, глядя на неё с недоверием.

— Ты знала Игоря? — спросила я тихо.

— Знала, — кивнула мама. — Твой отец не просто работал с Князевым. Он любил его, как младшего брата. Когда ты была совсем маленькой, они почти жили у нас — и Игорь, и Павел. Все праздники вместе, все беды вместе. А потом… что-то случилось между ними. Отец не рассказывал подробностей — говорил только, что Павел изменился, стал злым, одержимым чем-то, а Игорь, наоборот, пытался всё исправить.

— Почему ты не рассказала мне этого раньше? — прошептала я.

— Потому что не знала, что это важно, — ответила мама просто. — Думала, что всё это давно в прошлом — просто старая история из жизни твоего отца, которая никогда больше не коснётся ни его, ни тебя.

— Что мне теперь делать? — спросила я, чувствуя себя потерянной, как в детстве, когда не знала правильного ответа на уроке.

Мама помолчала, обдумывая ответ так же неторопливо, как обычно вдевала нитку в иголку.

— Дай ему время, — сказала мама, будто читая мои мысли. — Время лечит не всё, но многое.

— А если не вылечит? — спросила я тихо. — Если он никогда не сможет меня простить?

Мама вздохнула, и в этом вздохе было столько прожитой мудрости, что я невольно замолчала, ожидая ответа.

— Тогда ты будешь знать, что сделала всё, что могла, — сказала она. — Иногда этого достаточно, даже если не получаешь того результата, на который надеялась.

Она поднялась, отложив шитьё в сторону, и подошла к окну, за которым уже совсем стемнело.

— Оставайся здесь столько, сколько нужно, — добавила она, не оборачиваясь.

Я осталась у мамы на неделю.

Дни текли медленно, наполненные простыми, почти забытыми ритуалами: утренний чай на кухне, долгие прогулки по заснеженному саду, вечера за старыми фотоальбомами, которые мама доставала одну за другой, словно знала, что мне это нужно, — снимки отца молодого, смеющегося, ещё не обременённого тайнами, которые в итоге его погубили.

На одном из пожелтевших снимков стояли трое — молодые, счастливые. В одном я узнала Князя, в другом — Орлова, а между ними, обнимая обоих за плечи, улыбался мой отец. Они ещё не знали, чем закончится их дружба через двадцать лет.

Я долго смотрела на эту фотографию, пытаясь разглядеть в лицах юных мужчин семена той трагедии, что разыграется двадцать лет спустя, — но видела только троих друзей, ничего не подозревающих о будущем, улыбающихся в объектив старого фотоаппарата.

К концу недели что-то во мне начало меняться — не заживать полностью, но хотя бы перестраиваться, укладываться в форму, с которой можно было жить дальше. Горе по отцу, вина перед Игорем, потерянная любовь — всё это никуда не делось, но перестало быть парализующим, превратившись в тяжёлый, но переносимый груз.

Пора было возвращаться.

Я вернулась домой. Снова ходила на работу, снова перебирала старые чертежи, снова вдыхала запах штукатурки и растворителя, который когда-то казался мне самым родным на свете. Со стороны, вероятно, могло показаться, что я просто вернулась к прежней жизни. Но внутри всё было иначе — будто я носила эту прежнюю жизнь, как чужое, слегка узкое пальто, из которого давно выросла, сама того не заметив. Даже любимая работа больше не приносила того успокоения, которое давала раньше.

Неделя у мамы дала мне передышку, но не принесла покоя. Я пыталась вернуться к работе — пришла в мастерскую, разобрала накопившиеся заказы, даже взялась за новый проект, — но мысли были далеко. Перед глазами стояло его лицо, когда он сказал: «Ты свободна. Игра окончена». Я слышала эту фразу снова и снова, и каждый раз она резала, как в первый.

По вечерам я включала новости. Первые недели заголовки пестрели алармистскими прогнозами: «Проверка деятельности холдинга Князева продолжается», «Инвесторы в напряжённом ожидании». Но постепенно тон новостей менялся. «Прокуратура не выявила нарушений в деятельности компании «Меридиан»«, — сообщил один из деловых порталов спустя две недели. «Обвинения оказались беспочвенными», — вторил другой источник. К концу третьей недели появилась заметка о том, что холдинг восстановил утраченные позиции быстрее, чем ожидали аналитики, а некая утечка информации, послужившая началом проверки, сейчас расследуется отдельно как возможная попытка недобросовестной конкуренции.

Князь вышел из этой войны победителем — как он и обещал.

А Орлов — Орлов никуда не делся.

Я находила его на фотографиях с деловых форумов, с благотворительных приёмов, с каких-то политических мероприятий — всё такой же безупречный, представительный, с той же приветливой, отеческой улыбкой, что когда-то так легко меня обманула. Ни намёка на разоблачение, ни капли подозрения в его сторону. Он продолжал жить своей прежней, успешной жизнью, будто ничего не произошло, будто три года назад он не отдал приказ, оборвавший жизнь моего отца, будто это не он методично разрушал репутацию человека, которого я, вопреки всему, всё ещё любила.

Я смотрела на него — и чувствовала, как внутри закипает ярость. Он всё ещё был на свободе. Он всё ещё улыбался.

Однажды вечером я выключила телевизор и долго сидела в тишине, глядя на своё отражение в тёмном