Куда ты денешься? - Натаэль Зика
И Макс удивился, потому что сам делал то же самое в студенчестве.
О музыке — она слушала Шопена и Рахманинова, он — тоже, хотя никогда не признавался в этом даже близким.
А когда он вскользь упомянул, что несколько лет назад был в галерее Уффици во Флоренции, она вдруг оживилась и, чуть подавшись вперёд, спросила:
— Это вы про ту, где «Весна» Боттичелли?
— Да, — удивлённо ответил он. — А вы там были?
— Нет, — покачала головой Алёна. — Но я знаю, что там ещё хранятся «Рождение Венеры» и «Благовещение» Леонардо да Винчи и «Мадонна со щеглом» Рафаэля. Я много лет мечтала туда попасть.
Макс не мог поверить, что простая медсестра из провинциальной больницы может так легко перечислять шедевры итальянского Возрождения. И осознавал, что эта женщина не так проста, как может показаться на первый взгляд.
Дальше — больше: Вересов поймал себя на мысли, что ему приятно на неё смотреть и не менее приятно — слушать.
Никольская не льстила, не улыбалась без повода, не пыталась произвести впечатление, а просто аккуратно, профессионально и добросовестно делала свою работу.
И он стал всё больше и больше задумываться — что же она скрывает за своей невозмутимостью? Быть может, ледяное сердце, неспособность чувствовать и переживать?
Сомнительно. Ведь иногда, как в тот раз, когда он спросил о муже, её броня давала трещину, и Макс успевал заметить за ней женщину, которая не привыкла показывать свою уязвимость.
Теперь он ещё сильнее хотел узнать, от кого Алёна держит оборону. Но боялся перестараться и потерять хрупкое доверие, что только начало между ними зарождаться.
И мысленно сам себе пообещал, что непременно докопается до истины.
А жизнь снова внесла свои коррективы. И когда после полудня пятого дня в палату пришёл главврач и преувеличенно-бодрым голосом торжественно объявил:
— Максим Денисович, я рад сообщить, что у вас всё замечательно, и завтра вы сможете отправиться в Москву. Мы подготовим всё необходимое для транспортировки.
Вересов оказался к этому совершенно не готов.
А сияющий Головин добавил:
— Сейчас же позвоню Денису Станиславовичу.
И уже развернулся на выход, когда пациент его остановил:
— Подождите, Алексей Андреевич. У меня к вам разговор.
Главврач обернулся, бросил короткий взгляд на Никольскую:
— Вы чем-то недовольны? Медсестра допустила ошибку или это кто-то другой?
— Нет-нет, я всем доволен! — воскликнул Макс. — Но разговор конфиденциальный, поэтому...
И выразительно покосился на Алёну.
— Алёна Сергеевна, — Головин мигом уловил посыл. — Можете сходить перекусить. Ну или ещё куда, пока я побуду с нашим выздоравливающим.
Та молча вышла, и главврач подошёл к кровати поближе:
— Я вас слушаю, Максим Денисович.
— Во-первых, моё полное имя не Максим, а Максимилиан. И, во-вторых, найдите или придумайте повод, чтобы я остался здесь ещё минимум на неделю. А лучше дней на десять.
Головин замер, а его брови медленно поползли вверх — редкое состояние для человека, привыкшего держать лицо при любых обстоятельствах.
— Максимилиан Денисович..., — начал он осторожно, подбирая слова. — Вы меня, простите, сильно озадачили. Я, знаете ли, двадцать пять лет в медицине, и за всё это время ни один пациент добровольно не просил остаться в больнице дольше положенного. Тем более вы — с вашим положением, с вашими возможностями... Ваши родители, между прочим, ещё когда вас привозили, условились, что эвакуация в Москву будет организована в кратчайшие сроки. Они считают каждую минуту до того момента, как вы отсюда уедете. И я их прекрасно понимаю: у нас провинция, оборудование не фонтан, персонал... ну, сами знаете, какие кадры. Вы находились здесь вынужденно, по медпоказаниям, можно сказать, транзитом.
— Я в своём уме, — перебил его пациент. — Мне нужно отсрочить возвращение в Москву, а идеальная причина для того, чтобы пока не появляться в столице — строгий запрет покидать эту палату.
— Но что я могу придумать? — врач растерянно развёл руками. — Я вчера лично докладывал Денису Станиславовичу, что вы идёте на поправку, осложнений нет и динамика положительная. А если сейчас я заявлю, что у вас вдруг появились какие-то проблемы, он с меня спросит — куда глядел раньше? Да он меня, простите за выражение, в асфальт закатает! Простите, но я не могу взять на себя...
— Я разрулю, — оборвал его Макс. — Принесите мне телефон, и я сам с ним поговорю, скажу, что врачи рекомендовали ещё несколько дней наблюдения. Или что анализы не готовы. Придумайте что угодно, вам виднее. Имейте в виду — я умею быть благодарным, а также не прощаю ошибок и отказов.
Головин сглотнул.
— Максимилиан Денисович, вы меня ставите в неловкое положение, — наконец выдавил он. — Я должен понимать, ради чего. У меня же не санаторий, честно говоря. И персонал у нас перегружен, и палаты нужны... Если вы просто хотите отдохнуть от суеты — я могу порекомендовать отличный пансионат под Рязанью, там и природа, и...
— Нет, — жёстко оборвал Вересов. — Только здесь!
— Но почему, позвольте спросить? — Головин уже почти взмолился. — Какую причину я назову вашему отцу? Мне нужна хоть какая-то зацепка, чтобы он не заподозрил неладное!
Макс усмехнулся, чуть прищурившись:
— Придумайте. Вы врач — у вас диплом, опыт, в конце концов. Скажите, что у меня температура поднимается по вечерам. Или шов воспалился. Или я пожаловался на головокружение. Вас не учили, как писать истории болезни так, чтобы всё выглядело убедительно? Я заплачу вашему учреждению столько, что вы сможете купить что-нибудь из нового оборудования, починить крышу или выплатить премии всем сотрудникам за год вперёд. Вам невыгодно меня огорчать.
Головин молчал. В его голове лихорадочно прокручивались варианты: звонок Денису Станиславовичу, гнев, скандал, возможные последствия... Но Макс был прав — деньги решали многое. И если этот молодой человек обещал, что больница только выиграет, то, может быть, действительно стоило рискнуть? С другой стороны, откровенно говоря, он совсем не горел желанием объясняться с Вересовым-старшим, что за блажь ударила в голову его сыну. И почему тот вдруг решил променять столичную клинику на палату в провинциальной больнице.
— Хорошо, — выдохнул главврач. — Допустим, я придумаю что-то, что устроит вашего отца. Но тогда вы должны дать мне слово, что никаких претензий к больнице не будет. Что вы не пожалуетесь родителям, не напишете жалоб, не поднимете скандал, если что-то пойдёт не так. И что за всё это время вы не попытаетесь покинуть территорию, не устроите самоволку, не...
— Обещаю, — коротко сказал Макс, — со мной не будет проблем. Всё, что мне надо — это ещё десять