Как поцеловаться рождественским утром - Дженни Проктор

Я все еще достаточно вменяема, чтобы бороться с безумной логикой. На улице почти десять градусов, Ной вырос в этих горах. Он не замерзнет. А что касается поцелуев… ну, за двадцать пять лет кто-нибудь бы уже сообщил мне, если бы я была совсем уж ужасна.

Но тревога не знает границ. Чем дольше она длится, тем менее реальной становится.

Я кидаю вилку в почти пустую форму и падаю на подушки.

— Меган, — бурчу я себе. — Возьми себя в руки.

Я долго смотрю в потолок, потом поворачиваюсь к огню. Если бы не канун Рождества, я бы позвонила Алеку и Эви. Но мы уже разговаривали утром, и я не хочу портить им вечер.

Так что… я одна.

Я и мой чизкейк.

Я смотрю на вилку на краю формы и думаю, потянуться ли за еще одним кусочком. Тянусь, едва касаюсь края, как вилка летит на пол.

Что ж. Может, это к лучшему. Заедать переживания — метод ограниченный.

Я беру плед, лежащий на спинке дивана, укрываюсь. Мысли постепенно успокаиваются, тело тяжелеет. Сейчас чуть больше девяти, но диван удобный, огонь успокаивает, а сахарная кома неумолима. Как только я закрываю глаза, я засыпаю.

Меня будит Ной, его прохладная ладонь касается моей щеки.

— Привет, — тихо говорит он, когда я открываю глаза. — Извини, что разбудил.

Мне нужно несколько секунд, чтобы собрать мысли. Он рядом, сидит на корточках у дивана. Щеки розовые от холода. Но лицо спокойное, открытое.

— Я подумал, тебе стоит подняться наверх, — говорит он. — На своей кровати тебе будет удобнее.

— Который час?

— Чуть позже одиннадцати.

— Я не хочу наверх, — говорю я, окончательно просыпаясь. — Я ждала тебя.

Я приподнимаюсь, и Ной пересаживается на диван рядом.

— Прости, что исчез, — говорит он. — Мне просто нужно было подумать.

— Я так и поняла, — отвечаю я. — Но я переживала за тебя. — Мой взгляд падает на чизкейк. — Я много съела из-за тревоги.

Ной тихо усмехается.

— Жаль, что я это пропустил. Но больше всего мне жаль, что заставил тебя волноваться.

Он откидывается на спинку дивана и притягивает меня ближе. Я устраиваюсь рядом, кладу голову ему на грудь, а он обнимает меня за плечи.

— Где ты был — спрашиваю я.

— Да везде, — отвечает Ной. — Просто шел. Думал.

— Я почти пошла за тобой, — признаюсь я. — Но не была уверена, захочешь ли ты этого. И еще я решила, что могу заблудиться.

Он наклоняется и целует меня в висок.

— Спасибо, что дала мне пространство.

Он на секунду замолкает, а потом добавляет:

— В медшколе у меня были отношения с девушкой, которая не умела этого делать. Чем дольше мы были вместе, тем сильнее я чувствовал себя… ну, не знаю. Будто со мной все не так. Мы начинали разговаривать, и она требовала, чтобы я немедленно говорил, что чувствую. По ее графику. Мне не давали времени подумать или хотя бы вдохнуть. Ей нужны были ответы. Обязательства. Чувства. По первому требованию. Всегда.

— Звучит тяжело, — говорю я.

Он впервые заговорил о прошлых отношениях, и во мне неожиданно вспыхивает ревность. Похоже, мое сердце уже решило, что Ной принадлежит мне.

— Сейчас я понимаю, что у меня тоже есть над чем работать, — говорит он. — Мне, наверное, действительно стоит поговорить с терапевтом. Научиться открываться. Но при этом мы же по-разному устроены. И она могла бы дать мне чуть больше свободы, чтобы я разобрался в себе.

— Могла бы, — соглашаюсь я. — Нормально — нуждаться во времени, чтобы разобраться в своих чувствах.

— Но вот что интересно, — говорит Ной. — Если бы ты все-таки вышла меня искать, я был бы только рад. Я этого хотел. Сегодня полнолуние, небо потрясающее, и все, о чем я думал: «Жаль, что Меган не видит этого со мной».

Я откидываюсь назад, приподнимаюсь, чтобы видеть его лицо.

— С тобой все по-другому, — говорит он. — Мы знакомы всего неделю, а я уже знаю, как это иначе. Как такое вообще возможно?

Я поднимаю руку, прижимаю ладонь к его щеке и целую его.

— Не знаю, — говорю я. — Но я чувствую то же самое.

У меня по-прежнему тысяча вопросов. Но рядом с Ноем неожиданно легко верить, что как бы он ни ответил, все будет хорошо. Если он не хочет больше работать врачом, он найдет себе другое дело. Мне все равно, чем он займется, пока он счастлив. Это очень упрощает задачу — отпустить необходимость получить ответ прямо сейчас. Вопрос вообще не обо мне. Он сам решит, и когда будет готов — расскажет.

Мы целуемся, пока у меня в голове не остается ни одной ясной мысли, а кровь не становится горячее градусов на несколько. Но Ной отстраняется.

— Подожди, подожди.

Он бережно берет меня за руки и прижимает лоб к моему.

— Мне нужно кое-что тебе сказать, а если мы не остановимся, я потеряю всю концентрацию.

Я улыбаюсь и прикусываю губу. В этом легком хрипе в его голосе, в понимании, что он настолько теряет голову из-за меня, есть что-то опьяняющее. Но мне действительно хочется услышать, что он скажет, поэтому я заставляю себя отодвинуться, оставив между нами приличное расстояние.

— Ладно. Я готова.

Он смотрит на меня так, будто ему стоит нечеловеческих усилий сохранять эту дистанцию, тихо рычит и все же тянется за еще одним поцелуем.

— Перестань так на меня смотреть, — шепчет он, смеясь и почти касаясь моих губ. — И перестань улыбаться. Я не могу тебе сопротивляться, когда ты улыбаешься.

— Тогда перестань заставлять меня улыбаться, — отвечаю я, но уже снова тянусь к нему, так что сама не уверена, насколько это серьезно.

Проходит еще несколько долгих секунд, и я наконец отстраняюсь.

— Хорошо, теперь по-настоящему. Слова. Предложения. Мы справимся.

Я поднимаюсь и пересаживаюсь в кресло, стоящее перпендикулярно дивану.

— Так будет проще.

— Умно, — говорит Ной.

Он глубоко вдыхает, наклоняется вперед и опирается локтями о колени.

— В общем, когда мы разговаривали на днях, я не сказал, что больница, где я работал последние пару лет, называется Northvale.

У меня взлетают брови.

— Ты живешь в Шарлотте? Но это же… это моя программа. Там я хочу работать.

В голове сразу проносится сотня мыслей.

Самая первая: если меня возьмут в ординатуру по педиатрической реанимации и Ной вернется к работе, мы окажемся в одной больнице. В одном городе. Это почти слишком