Играя в счастье - Марта Киз

И снова этот взгляд. Охота.

На этот раз я бегу не ради игры. А потому, что иначе не справлюсь с растущим желанием.

Я делаю два шага и чувствую, как его рука обвивает мою талию. Скольжу по снегу, пытаясь вырваться, и мы падаем.

Тысячи крошечных ледяных иголок впиваются в кожу ног. Я оказываюсь на спине, зажмурившись, а когда открываю глаза — надо мной лицо Коула.

— Ты цела?

Я лежу наполовину голая на жестком ледяном полотенце, но ответ — да. Громкое, отчаянное «да», эхом раздающееся по всем Каскадам.

— Переживу. А вот ты — не уверена.

Он улыбается, но не двигается.

Я не выполняю угрозу. Просто смотрю. Затаив дыхание. Он навис надо мной, и теперь очередь за ним.

Его взгляд скользит по моему лицу, и легкость сменяется чем-то другим — серьезным, горячим. Как снег, тающий под телом.

— Знаешь что? — тихо спрашивает он.

Я качаю головой. Моя мысль одна — как сильно я его хочу.

Он убирает прядь за ухо.

— Ты сводишь меня с ума, — говорит и наклоняется ближе, почти касаясь губами.

От них идет тепло, как от костра на льдине. Я кладу ладонь ему на затылок и тяну к себе.

Он отвечает без колебаний. Его губы горячие, жадные, настоящие. Он хочет меня. Я это чувствую. Нет свидетелей, нет договоренностей — только желание, взаимное и полное.

От удовольствия я вздрагиваю.

Он углубляет поцелуй, обнимает за плечи и переворачивает нас набок. Его губы не отрываются от моих, но второе полотенце уже укрывает мое тело, прежде чем он снова опускает меня на снег.

Он сам без защиты, и я разрываюсь между тем, чтобы остановить нас и сказать, что нужно идти внутрь, и страхом, что если остановлю — всё закончится.

А я не хочу конца. Хочу, чтобы это длилось бесконечно.

Я пытаюсь коснуться его щеки, но он перехватывает мою руку, переплетает пальцы со своими и прижимает к земле. Мороз жалит, где только может, но его рот — огонь, и я уже не знаю, что опаснее: холод или жар.

Он отстраняется ровно настолько, чтобы наши дыхания смешались.

— Нам стоит остановиться, — шепчет он.

Но тут же снова целует меня, и я делаю всё, чтобы он понял: остановка невозможна.

Короткая пауза будто напоминает телу, что оно замерзло, и меня пробивает дрожь от головы до пят.

Коул наконец отстраняется. Я еще несколько секунд держу глаза закрытыми. Когда открываю — он улыбается.

— Пойдем, — говорит. — Пока ты не превратилась в сосульку.

Он встает, помогает мне, ловит полотенце, которое почти падает, и берет меня за руку, ведя обратно к джакузи.

Мы проходим каких-то двадцать шагов, но без его тепла и с ледяным ветром на коже путь кажется вечностью.

— Щипать будет, — предупреждает он, помогая мне спуститься в воду и сам морщится от боли.

Я почти не чувствую. Все, что я ощущаю, — это снег, его губы и огонь под кожей.

Похоже, я наконец полюбила холод.

Коул

Кружка в руке, я замираю у задней двери, глядя через стекло.

Риз сидит, свернувшись под одеялом, на диване на террасе. Держит чашку какао обеими руками, спрятанными в рукавах моего серого свитера. Край кружки касается её губ — будто она вдыхает пар, глядя на небо, а перед ней в камине потрескивает огонь.

Забавно, какие разные чувства вызывает один и тот же свитер — на ней и на Бри. Всего лишь свитер. Но мой. И мозг упорно трактует то, что Риз в нем, как знак собственности. Моя.

Все остальные внутри — смотрят фильм. Я думал, Риз захочет присоединиться, но стоило ей увидеть звёзды, как она натянула чистые шерстяные носки и предложила выпить какао на террасе.

Я не помню, чтобы когда-то говорил «да» быстрее.

Наверное, она почувствовала мой взгляд — оборачивается и улыбается. Полуулыбка, чуть застенчивая, напоминает о том, что было раньше, и у меня внутри что-то сжимается. Она поцеловала меня. Без зрителей, без игры. Просто потому, что хотела. И я до сих пор пьянею от этого воспоминания.

Я открываю дверь и выхожу в холод.

Она двигается, оставляя место рядом, я сажусь, закидываю руку на спинку дивана. Риз устраивается ближе, пристраиваясь под моей рукой так, что мне почти физически больно от ощущения покоя.

Звёзды яркие, небо чистое, как бывает только в ледяную ночь. Слишком холодно, чтобы растаял лёд и мы смогли уехать.

— Почему ты продал дом? — спрашивает она вдруг.

Я моргаю, не ожидая такого.

— Хочешь сказать, зря продал?

— Конечно нет. Я от него без ума. Просто… он же идеальный.

От её слов внутри разливается тепло.

— Спасибо.

Она ждёт продолжения, и я, вздохнув, добавляю:

— Просто почувствовал, что пора к новому.

Она вертит кружку в руках.

— Потому что тебе всё быстро надоедает?

Я поворачиваю голову, пытаясь понять, откуда такой вывод.

— Нет. Просто я строил тот дом не для себя. Для семьи. — Отпиваю какао, стараясь не представлять Риз там — с мужем и детьми.

— А ты не хочешь семью? — спрашивает она.

Грудь сжимается, но я натягиваю улыбку.

— Жизнь не особенно продала мне эту идею, — отвечаю. Хотя, глядя на неё, понимаю: хочу.

Она изучает моё лицо, будто ждёт, что я поясню.

— Почему? — наконец спрашивает.

Хочу рассказать. Всё. Почему я мечтаю о доме, полном смеха, где стены дрожат от детских шагов, но боюсь поверить, что это возможно. Чтобы рассказать, пришлось бы говорить о маме. А я о ней не говорю. Никогда. Слишком больно.

Риз отворачивается к огню.

— Семьи — это сложно, — тихо говорит она, выдыхая и поднимая взгляд к небу.

Я думаю о её родителях, которые к ней не приезжают. О том, как Брейди бросил её, не предупредив. Может, она понимает, что значит быть нежеланной, лучше, чем я думал.

— Знаешь, — говорит она, откинувшись спиной к моей груди, — из тебя вышел бы отличный отец.

Горло сжимается, я пытаюсь сглотнуть комок, но не выходит. Мой отец был лучшим. Работал много, но всегда находил время поиграть со мной, прийти на матч, отвезти за слашем. Он был добрым, веселым, просто хорошим. А потом мама ушла. И всё рухнуло. Если уж она смогла уйти от нас — от мужа, от детей, — значит, ни одна семья не застрахована.

Хочу всё выговорить. Рассказать Риз — про маму, про отца, про себя, про то, что чувствую к ней. Но вместо