Как поцеловаться рождественским утром - Дженни Проктор

И это было невероятно.

Я касаюсь пальцами губ — память о его прикосновении по-прежнему горячая, будто внутри вспыхивает маленький огонь. Мне нужно позвонить Эви. Рассказать ей, что случилось. Но, скорее всего, Ной уже проснулся, а значит, мне хочется спуститься вниз как можно скорее.

Как бы прекрасно ни было вчера, трудно не слышать тихий обратный отсчет — до момента, когда мне придется уехать.

Я принимаю быстрый душ, осторожно натягиваю одежду, бережно двигая больным плечом, и спускаюсь вниз. В кухне меня встречает Ной: горячий кофе и целая стопка вафель на столе.

На нем фартук, рукава закатаны до локтей, а еще — очки. Я ни разу не видела его в очках. Он улыбается, когда я вхожу, и выглядит таким милым, что трудно поверить: этот человек — тот самый хмурый мужчина, который подобрал меня в начале недели.

— Доброе утро, — говорит он. Поднимает лопатку и кивает на мое плечо. — Как оно?

— Немного ноет, — отвечаю я. — Но работает.

Я мнущейся тенью стою в проеме, не зная, как вести себя в этом новом «после». Хочется подойти, обнять его, поцеловать… Но хочет ли он того же? Так вообще делают на следующее утро после первого поцелуя?

— Я так и не сделал тебе повязку, — говорит Ной. — Могу, если нужно.

— Думаю, обойдусь. Я осторожна.

Он смотрит внимательно — врач в нем явно сомневается, что я буду достаточно аккуратной, но спорить не становится. Только кивает на вафли.

— Не хочешь вафлю? Или четыре?

Я сажусь на высокий стул напротив.

— Одной хватит. Четыре — это смело.

— Надо было вдвое уменьшить рецепт. Но подумал об этом уже поздно. Мама говорит, их можно заморозить.

У меня сжимается сердце.

— Ты позвонил маме? По поводу вафель? В Италии?

— Там всего шесть часов разницы, — спокойно отвечает он. — И хорошо было с ней поговорить.

В Ное появилась легкость, которой я раньше не видела. Он расслаблен, говорит естественно и просто, как вчера. Хочется верить, что хоть чуть-чуть это связано со мной. Но больше хочется думать, что разговор помог ему хоть немного разобраться в себе.

Он кладет вафлю на мою тарелку, придвигает масло и сироп.

— Кофе?

Я киваю, и он ловко наливает мне кружку, добавляя молоко и сахар, как я люблю. Через минуту горячий и идеальный кофе в моих руках.

— Когда свет включили? — спрашиваю я.

— Около шести, — отвечает он. — Сегодня будет почти десять градусов тепла, снег к завтрашнему дню почти сойдет.

Я делаю большой глоток кофе, отчетливо осознавая, что после самого жаркого поцелуя в моей жизни мы сидим и обсуждаем погоду. Будто сказать больше нечего. А сказать хочется столько. Все слишком большое, значимое, чтобы произнести это между ложкой и кружкой.

Могу ли я просто взять и признаться, что после вчерашнего он испортил мне поцелуи с любым другим мужчиной? Что теперь либо он, либо никто? Что пути назад нет?

— Мне нужно связаться с Питерсонами и уточнить, едут ли они, — говорю я.

Ной кивает.

— Сегодня расчищу дорогу к ферме, и вокруг, думаю, успеет привести в порядок трассу. Если им нужно подтверждение, скажи, что, по моему мнению, все будет в порядке.

— Хорошо. Отлично.

У меня дрожит рука, когда я беру вилку, что глупо до смешного. Но Ной в очках, кормит меня, делает кофе… Это слишком для моего сердца. Я едва могу дышать от того, как сильно его хочу. Хочу его и точка.

Я глубоко вдыхаю, но когда начинаю резать вафлю, рука срывается, и кусок, щедро покрытый сиропом, летит через стол и приземляется возле его тарелки. Ной бросает на меня косой, веселый взгляд.

— Ты там в порядке?

Я прочищаю горло.

— Абсолютно.

Подцепляю беглеца и отправляю в рот. Пробую отрезать следующий кусок — роняю нож. Он со стуком падает на пол.

Я закрываю глаза, а Ной уже смеется.

— Не смей, — говорю я, закрывая лицо ладонями, но смеюсь тоже. — Я не понимаю, что со мной.

Он поднимается, подбирает нож, мимоходом проводя ладонью по моему плечу. Кладет грязный нож в раковину, берет чистый и возвращает его мне.

— Спасибо, — говорю я. — Наверное, я просто нервничаю.

— Почему? — спрашивает он, и я поднимаю взгляд. Его лицо открытое, теплое. С ним легко.

— Потому что ты мне очень нравишься.

Он долго смотрит мне в глаза.

— Тебе не стоит нервничать.

— Нет? Почему?

Он улыбается, наклоняется и легко, но долго целует меня в губы. Вкус — кофе и кленовый сироп.

— Потому что ты мне тоже очень нравишься.

Поцелуй действительно помогает — я доедаю завтрак, не уронив больше ни одной вещи. К тому времени, как мы моем посуду, мне уже легко.

Завтра — канун Рождества.

А пока — я просто хочу быть счастливой. Хочу быть рядом с Ноем.

И у нас это выходит.

Сначала мы немного работаем. Пока он расчищает основную дорогу на ферме трактором со снежным отвалом, я читаю финальный список дел от Оливии по подготовке к семейному сбору Питерсонов.

Затем звоню самим Питерсонам — уточняю, не изменились ли планы из-за погоды. Созваниваюсь с кейтерингом и подтверждаю точное число гостей. Потом переставляю столы в обеденном зале и делаю рождественские композиции для каждого.

Поскольку несколько внуков Питерсонов привезут своих вторых половинок, их бабушка попросила повесить омелу над каждой дверью. В кладовке целая коробка искусственной омелы, так что я связываю несколько пучков, ставлю стул в проеме ближайшей двери.

Взяв самый большой пучок в одну руку и кнопку — в другую, я встаю на стул и тянусь вверх… и тут в плечо отдает тупая боль. Я опускаю руки, Ной должен сделать это вместо меня. Но слышу, как открывается входная дверь, и он сам входит.

Он видит меня на стуле и глаза округляются.

— Серьезно? — говорит он и идет ко мне.

— Что? Нужно же повесить омелу.

— Нужно стоять на полу, где ты не разобьешься еще раз.

Он берет меня за талию и аккуратно опускает на пол. И даже когда я стою, его руки по-прежнему держат меня, пальцы охватывают талию.

— Ты прав, — говорю я. — Я поняла это, когда потянулась. — Поднимаю омелу. — Повесишь?

Он наклоняется и целует меня.

— Тебе нельзя поднимать руки, но меня больше беспокоит то, что ты стояла на стуле. С твоим плечом велик риск снова повредиться. — Он слегка сжимает мои бедра. — Пожалуйста. Стой на земле.

Его забота — трогательная