Как поцеловаться рождественским утром - Дженни Проктор
Он втягивает воздух, проводит ладонью по лицу.
— На тот момент у меня уже сложились довольно разрушительные рабочие привычки. Я жил один, в новом городе. Друзей почти не появилось. — Он поднимает глаза и бросает на меня быстрый взгляд, со слабой, едва заметной усмешкой: — Тебе, может, трудно поверить, но первое впечатление я произвожу не самое лучшее.
Я тихо смеюсь и качаю головой.
— Ты лучше, чем думаешь.
— В общем, я работал слишком много, спал слишком мало. И почти не жил вне больницы. Так что когда увидел его там, в центре травмпунктка, я просто... сломался. Закричал. Опрокинул столик с инструментами. Требовал продолжать реанимацию, хотя другой врач уже объявил время смерти. Я потерял контроль.
— Это совершенно понятно, — мягко говорю я.
— Нет, — отвечает он твердо. — В приемном покое нельзя терять голову. Вот почему я туда и пошел, потому что это всегда было моей сильной стороной. Я не позволяю делу становиться личным. Но тут… позволил. Я слишком привязался. И это ударило по ясности мышления. По устойчивости.
— Ты человек, — говорю я. — И обязан им оставаться. И если кто-то ждет от тебя обратного, то он неправ. — Я делаю паузу. — Даже твой отец.
— Он не ожидает… — Ной запинается, делает вдох. — Не в этом дело. Просто я знаю, что подвел его. И не понимаю, как об этом говорить.
— Поэтому ты и не поехал в Италию, — продолжаю я. — Ты избегаешь отца?
Он тихо усмехается.
— Наблюдательная.
В его быстром желании оправдать отца есть что-то важное. Я никогда не встречала Хоторнов, но чувствую — семья у них крепкая, сплоченная. И трудно представить, что отец осуждает его за такой срыв. Скорее всего, это больше в голове самого Ноя.
Он судит себя жестче, чем судят его другие.
Я знаю это чувство слишком хорошо.
— И что было дальше? — спрашиваю я. — Ты ушел сам? Или…
— Не совсем, — отвечает он. — Хотя попытался. Был готов уйти и никогда не вернуться. Но мой начальник отправил меня в отпуск. На бумаге — шестинедельный отпуск по состоянию психического здоровья. Но если цитировать точно, он сказал: «найди баланс и потрогай траву».
— Что ж, ты точно приехал в правильное место.
— Да. Но мои шесть недель почти закончились.
Я прикусываю губу.
— И что ты будешь делать?
— Понятия не имею.
— Но ты скучаешь, — говорю я. — Ты сам это сказал. Ты скучаешь по медицине.
Он поднимает бокал, допивает вино, откидывается на спинку кресла.
— Да. Скучаю.
— Тогда почему не вернуться?
Он встречает мой взгляд. В его глазах — немой вопрос.
— Если ты это любишь и если тебе этого не хватает, что тебя удерживает?
— Я сам, — произносит он, и в голосе слышится раздражение. — Я все тот же человек. Тот же врач. И когда я думаю о возвращении, меня накрывает чувство… не знаю. «Страх» — слишком громкое слово. Но…
— Ты боишься, что это повторится? — спрашиваю я.
— Может повториться, — отвечает он. — И что тогда?
— Но ты сам сказал, что знаешь, что делал неправильно. Слишком много работал. Слишком мало жил вне больницы. Начнешь заново — сможешь выстроить здоровые привычки. Может, будешь регулярно говорить с терапевтом. — Я подтягиваю плед повыше. — Ной, ты не единственный врач, который столкнулся с этим. Это не должно быть легко. И никто не должен требовать, чтобы ты стал бесчувственным ради удобства.
— Я не могу разговаривать с терапевтом, — он раздраженно выдыхает. — Терапевт заставит... говорить. А я не… не силен в разговорах.
У меня сжимается сердце.
— Сейчас ты справляешься отлично.
— Это другое, — говорит он. — С тобой легко говорить, потому что ты не торопишь. Делаешь паузы. Даешь время собрать мысли.
Он произносит это так буднично, будто не понимает, что этими словами попадает прямо мне в грудь. В самое сердце. Потому что я хочу быть этим человеком для него. Тем, кому он выбирает открываться.
— Я могу часами рассуждать о причинах сердечного приступа, — говорит Ной. — Но если речь о моих чувствах… надеюсь, ты никуда не спешишь. Это может занять время.
— Думаю, ты не один в этом, — говорю я. — Но практика помогает. Я разговариваю со своим терапевтом два раза в месяц, и сейчас это намного легче, чем было поначалу.
Он долго смотрит в огонь, прежде чем спросить:
— У тебя есть терапевт?
— Да. Ее зовут Гретхен. Без нее я бы не закончила учебу. И не пережила бы прошлый разрыв. Но мы говорим и когда все хорошо. Иногда это даже полезнее. Она показывает, какие мои привычки работают, что я делаю правильно.
Он молчит, обдумывая. Я не тороплю.
Наконец, он поднимает глаза.
— Наверное, больше всего меня поражает то, что я не злой человек. Я редко кричу, редко злюсь. А в тот день... будто что-то щелкнуло.
— Ной, ты просто выгорел. Был на пределе. Устал. Стресс. Нельзя судить себя по худшему дню.
— Может быть. Но сказать — легче, чем сделать. — Он трет лицо руками, откидывается в кресле. — Боже. Ничего себе. — Он делает жест между нами. — Такое со мной обычно не бывает.
Тепло расползается по моей груди.
— «Такое» — это... разговоры?
— Разговоры. Чувства. Все. — Он поднимает взгляд. — С тобой по-другому.
Я улыбаюсь, чуть поддразнивая.
— А я-то думала, что вообще не нужна.
Он тоже улыбается. Теперь, когда он уже улыбнулся один раз, новые появляются легче.
— Мне не стоило так говорить. Но пойми мое сомнение. Ты, возможно, слишком молодая для меня. И еще тот факт, что Оливия…
— Молодая? — перебиваю я. — Сколько, по-твоему, мне лет?
— Ты только что закончила школу медсестер. Значит, двадцать один? Двадцать два?
— Я поступила позже. Мне двадцать пять.
— Ну все. В преклонном возрасте, — с насмешкой роняет он.
Столько остается несказанным. Он фактически признает, что Оливия могла нас сводить. Но не говорит — хорошо это или плохо. И понятно почему: ни он, ни я не знаем, как будут выглядеть наши жизни через месяц.
Наверное, плохая идея что-то начинать, когда оба стоим на развилке.
Но он только что сказал, что с ним я «по-другому». А я весь вечер думаю о том, какими красивыми будут его голубые глаза у нашей гипотетической младенческой версии.
Мы не знаем, что будет дальше.
Но я точно буду жалеть, если уеду с фермы, так и не сказав о том, что чувствую.