Пепел. Каждую ночь на коленях - Ирина Савицкая

Вера замерла. Мир перевернулся. Её отец — тот, кто бросил их с Костей, кто сел за решетку за убийство, которого она не помнила... — он был жив? На свободе? И правил?

— Врешь, — прошептала она.

— Спроси у Саввы, — кивнул Валерий. — Он знает. Он всегда знал. Ты для него — ключ к твоему отцу. А ключи вставляют в замки. Или в другие места.

Савва стоял неподвижно. Плоскогубцы выпали из его руки, звякнули об бетон. Глеб отвернулся, потер переносицу.

— Это правда? — спросила Вера. Голос дрожал. Впервые за много дней.

— Правда, — сказал Савва, не глядя на неё. — Твой отец — криминальный авторитет. Он отсидел десять лет, вышел и теперь управляет всем. Алиса узнала что-то, что ей не следовало знать. И он её убрал. Через Вадика. Через Валерия. А твой брат... твой брат был случайной жертвой. Но ты — ты была целью с самого начала. Он хотел, чтобы ты стала моей. Чтобы через тебя управлять мной.

Вера стояла, глядя в пустоту. Потом медленно повернулась к Валерию.

— Ты умрешь, — сказала она спокойно. — Не от его рук. От моих.

Она подошла к столу. Взяла скальпель — там были инструменты, хирургические. Её рука не дрожала. Она знала, как резать. Знает, где артерии, где нервы.

— Вера, — Савва схватил её за запястье.

— Не трогай, — сказала она. — Я не твоя кукла. Я — дочь своего отца. И я покажу тебе, что значит быть его кровью.

Она наклонилась к Валерию. Скальпель коснулся его щеки, провел полосу — от виска до подбородка. Кровь хлынула ручьем.

— Скажи, — прошептала она ему на ухо. — Где мой отец?

— Ты его не найдешь, — выдохнул Валерий, зажмурившись от боли. — Он там, где ты никогда не подумаешь искать.

— Врешь, — и второй порез, на другой щеке. Симметрично. Хирургически точно.

— В хосписе, — вдруг выдавил Валерий, глотая кровь. — Твой хоспис. Баба Зина. Она знает про отца.

Вера замерла. Скальпель застыл в воздухе.

Баба Зина? Старуха, которая поила её чабрецом, крестила на прощание, гадала на картах?

— Быть не может, — прошептала она.

— Ты наживка, Вера. Ты всегда была наживкой.

Она уронила скальпель. Отошла на шаг. Споткнулась, упала бы — Савва подхватил.

— Всё нормально, — сказал он.

— Ничего не нормально, — прошептала она.

— И что ты сделаешь теперь?

Вера подняла глаза. В них не было слёз. Только чёрный огонь.

— Убью, — сказала она. — Своими руками. Без скальпеля. Голыми руками убью этого гада!

Савва отпустил её.

— Тогда поехали. Давай, прямо сейчас.

Они вышли из подвала. Вера не обернулась на Валерия — он уже был мёртв для неё. Теперь оставался только один.

Хоспис. Баба Зина. Отец.

Глеб уже заводил машину. Савва сел за руль сам — впервые. Вера рядом, сжимая в кулаке ключ-карту от сейфа.

— Не бойся, — сказал Савва.

— Я не боюсь, — ответила Вера. — Я хочу.

И они поехали туда, где всё началось. Туда, где пахло чабрецом и смертью.

Хоспис спал, и это был не тот спокойный, размеренный сон, который Вера знала по двадцати дежурствам, когда пациенты дышали ровно, а коридоры освещались тусклыми ночниками, создавая иллюзию безопасности, — теперь огромное серое здание с погашенными окнами выглядело не домом милосердия, а затаившимся зверем, который принюхивается к приближающейся опасности и готовится либо к бегству, либо к прыжку. Глеб припарковался у чёрного хода, того самого, где Вера каждый день переодевалась в белый халат, пила чабрец из любимой кружки и слушала Бабу Зину, не подозревая, что заваривает для неё этот горьковатый, пахнущий полынью чай её собственный отец, который когда-то держал в руках не только скальпель, но и пистолет, и был авторитетом в мире, где слова стоят дороже крови.

— Я пойду один, — сказал Савва, выключая двигатель, и его голос был ровным, будто он собирался не на встречу с убийцей своей первой любви, а на деловые переговоры, где цена ошибки — всего лишь деньги.

— Нет, — ответила Вера, уже открывая дверцу, и холодный ночной воздух ворвался в салон, пахнущий мокрым асфальтом и приближающейся грозой. — Ты обещал. Моя рука.

— Она может быть вооружена, — сказал Савва, и в его голосе прозвучало что-то похожее на сомнение, которое она слышала впервые за всё время их знакомства, и это заставило её сердце биться чаще.

— Я медсестра, Савва, — ответила Вера, и её голос был твёрже, чем она сама ожидала, потому что внутри неё сейчас боролись два чувства: страх перед тем, что она узнает правду, и жгучее, почти болезненное желание эту правду услышать. — Я знаю, где в хосписе ножи. И как ими пользоваться. В конце концов, я училась на хирурга три курса, пока не бросила.

Он посмотрел на неё — долго, тяжело, и в свете уличного фонаря его лицо, обычно подвижное, живое, казалось высеченным из камня, будто он уже начал отключать всё человеческое в себе, готовясь к тому, что предстояло сделать. Потом он кивнул, и этот кивок был не разрешением — признанием того, что она уже не нуждается в его разрешениях.

— Глеб, остаёшься здесь, — сказал Савва, открывая свою дверцу и выходя на улицу. — Если через час нас не будет, звони своим. Всем. Даже тем, кого ты не хотел бы видеть в своём доме.

Глеб хотел что-то сказать, но только сжал челюсти так, что желваки заходили ходуном, и кивнул, и Вера видела, как его рука, лежащая на руле, сползла вниз, к дверце, где в кобуре лежал пистолет — тяжёлый, с глушителем, который не прощает ошибок.

Они вошли, и коридор хосписа, пустой и тихий в этот час, встретил их запахом дезинфекции, старости и — да, яблок, и этот запах, такой знакомый, такой домашний, сейчас казался Вере зловещим, потому что она вдруг поняла: яблоки здесь резали недавно, буквально полчаса назад, а значит, Баба Зина не спала и ждала их, и, может быть, даже знала, что они придут именно сегодня, именно в этот час. Вера повела носом, и в этом запахе, сладком, чуть приторном, ей почудилось что-то ещё — табак, который она чувствовала в детстве, когда отец возвращался домой поздно ночью и целовал её в макушку, и его усы пахли сигаретами и чем-то горьким, похожим на лекарство.