В разводе. Тост за бывшего! - Анна Томченко

Яша закрыл за собой дверь и тяжело вздохнул. Руки в карманы брюк запихал.

— Все планы рушатся по нескольким причинам: из-за утечки информации, из-за того, что эту информацию подали с тухлячком, ну или просто из-за того, что два партнёра оказались вдруг не осведомлены о планах друг друга.

Я смотрела в зеркало, в котором отражалась высокая, стройная я. Волосы в низком пучке. Платье мягкого мятного оттенка, тонкое, слегка летящее, вечернее, без какого-либо намёка на пошлость или несдержанность — детское же день рождения.

И тогда-то я произнесла Яше всё, что думала, всё, что у нас с ним было.

— Вот именно тогда, наверное, я поняла, что ты меня больше любить не хочешь.

Закончила и закрыла миниатюрную бежевую сумочку, сделала шаг в сторону, считая, будто бы наш разговор с мужем завершен.

Яша перехватил меня за руку и, как будто бы выдавая сакральную тайну, произнёс:

— Да потому, что бабу после сорока любить тяжело. Вы же в своей этой долбаной прайм-эре как в жопу ужаленные носитесь. Тут у вас бизнес-ланч, там у вас встреча с синей богиней. Здесь вы устроили съезд предпринимателей. А дома — то простыла, то прострел в пояснице. И ты сейчас ещё будешь мне что-то высказывать о том, что я тебя перестал любить, когда ты стала заболевать? Не говори глупости. Я тебя перестал любить, наверное, в тот момент, когда понял, что из тебя скоро песок посыпется, а ты всё по-прежнему будешь продолжать скакать, как чёрт знает кто.

Это было в характере Яши — когда ему что-то не нравилось, он старался по максимуму задавить оппонента нахрапом.

Я стояла, грустно улыбалась и смотрела на него той самой улыбкой разочарования, которая была у Килиана Мёрфи в сериале «Острые козырьки».

— Я знаю, что ты сейчас будешь говорить, что я слишком для тебя стала старой, слишком для тебя стала привычной. Что нет во мне никакой изюминки. Возможно, ты даже опустишься до оскорблений и унижений. Только ведь, Яш, ты тоже не молодеешь.

Я улыбнулась, скрывая за растянутыми губами крик в душе.

— Ты же не надеешься на то, что она с тобой из симпатии к твоему радикулиту или подагре, или от чего я там тебе ставлю уколы каждые две недели? — Я щёлкнула пальцами. — Ей вообще сколько? Двадцать? Двадцать пять?

Яша вскинул подбородок.

— Двадцать пять.

— Получается у тебя с ней разница в двадцать лет. Она на сколько старше нашего Марка? На четыре года? Круто!

Я всё также стояла и улыбалась. Понимала, что у меня есть одно единственное желание — упасть на дно, забиться, залечь. Но приходило чёртово осознание, что со дна Яша будет стучать.

Я потёрла переносицу и дёрнула рукой.

— Давай, отпускай. Иди к своей молодке, которая тебя любит.

— Знаешь, Мйая, — честно, искренне прозвучал голос Яши, — любовь, конечно, любовью, но в нашем деле и в нашей с тобой жизни, и в нашем с тобой возрасте, на одной любви далеко не проедешь. Лина прекрасно понимает, что мои бабки будут радовать её всегда. Это ж только тебя, как дрисливую кобылу, вечно ничем невозможно было удивить.

Да нет, Яша врал. Вот, например, сейчас он меня капец как сильно удивил.

Я дёрнула локтем и высвободив руку, тихо произнесла:

— Яш, я любить буду тебя всю жизнь. Даже после развода. Даже после твоей измены. Я буду любить того безбашенного парнишку, который пролез в актовый зал института искусств для того, чтобы посмотреть, как я буду петь арию Флёр де Лис. Я тебя буду любить вечно. Именно вот того самого паренька, отца моих детей, который попы вытирал, распевая песенки о том, что надо попу мыть несколько раз в день. Я буду любить тебя как человека, который подарил мне целую жизнь. Но ненавидеть я тебя буду так, как может ненавидеть только женщина, чью любовь растоптали.

В которой Акулина Арнольдовна размахивает кружевными перчатками и кричит на всю квартиру в Речных Зорях: «А я же говорыла! Я же говорыла!!!»

— Пусти, — прошептала я, дёргаясь к выходу.

— Ты мне здесь это прекрати. Я не собираюсь смотреть, как ты истерики закатываешь.

— Я не собираюсь закатывать истерику, Яш. — Голос всё-таки дрогнул. Я из-за этого вызверилась сама на себя.

Вот ещё, он на встречу к нашим друзьям притащил свою любовницу, а я должна испытывать чувство стыда за это? Пусть он стыдится, что все вокруг видят, как он реально относится к своей семье.

— Поверь, если бы ты знал меня чуть лучше, либо я действительно была той, какой ты меня представляешь — старой, немощной, из которой песок сыпется, — то ты не должен ничего опасаться. Я не смогу просто взять и закатить истерику. Но если ты опасаешься, значит, ты врёшь сам себе и пытаешься унизить меня, чтобы у меня в голове родилась мысль о том, что «Господи, кому я, кроме этого старого пердуна, буду нужна».

Я не хотела, чтобы он подумал, будто бы мне больно и обидно. А ещё я не хотела, чтобы у меня за плечами осталось что-то разрушенное им.

Нет, разрушать буду я.

— Майя, ты же не думаешь, что сейчас вся эта ситуация так развернулась и я на всё закрою глаза?

— У тебя выбора просто нет. Ты на всё закроешь глаза. Хоть приеду в загс и буду плясать у судьи на столе. Ты будешь закрывать глаза. Потому что я в своём праве. Меня предали. Не тебя.

В этот момент Яша расслабился, расправил плечи. Белая рубашка на его груди натянулась и он покрасовался передо мной.

Смотри, кого ты теряешь.

А потом заключил:

— И развода никакого не будет. Я не собираюсь после стольких лет брака участвовать в делёжке имущества, родителей, детей. Нет, Майя. Это был первый и последний раз, когда я с Линой оказался в людном месте. В дальнейшем, я тебе обещаю и даже могу поклясться…

Он сделал шаг ко мне и перехватил меня за ладонь. Приложил её к своей груди, показывая, что вот моё сердце у тебя под рукой.

Мои пальцы автоматически сжались, стискивая и ткань пиджака, и ткань рубашки, намекая на то, что «а вот мои пальцы сжимаются на твоём неверном сердце. Сжимаются настолько, что готовы раздавить».

— Я, пожалуй, тебе даже могу поклясться, что это первый и последний раз.

— Это не первый раз, — я прикусила нижнюю губу и подумала о том, что это действительно не первый раз.

Алёна