Пара на один вечер - Вита Больц
Он горько усмехнулся, глядя на свои руки.
Вика почувствовала, как к горлу подкатывает ком. Весь этот Лондон, этот сырой, туманный воздух, эта огромная пустая кровать — всё это было не просто декорацией. Это был алтарь. И она, Виктория Плешакова, пришла сюда не как замена. Она пришла как единственный выживший свидетель, который теперь обязан был забрать эту боль себе.
— Я больше не хочу быть её копией, Саша, — прошептала она, откидывая плед. Холодный воздух спальни коснулся голых коленей. — Я устала репетировать её смех.
Она спустила ноги с кровати. Прохладное дерево обожгло ступни. Виктория встала и сделала шаг к нему, сокращая то самое безопасное расстояние, которое он держал всё это время.
— Тогда не репетируй, — так же тихо ответил он, но не отступил.
Теперь их разделяли лишь несколько сантиметров. Виктория подняла руку — движение вышло неуверенным, ломким, совсем не похожим на грацию Софии с фотографий. Она просто положила ладонь ему на грудь, прямо над сердцем. Ткань свитера была колючей и теплой. Под ней билось живое, измученное сердце.
— Я здесь, — сказала она, глядя ему прямо в глаза. В её карих глазах больше не было страха Виктории и высокомерия Софии. Там была только звенящая, абсолютная пустота, готовая наполниться чем-то новым. — Я живая. И я пахну не нафталином из её гардероба, а страхом из московского тоннеля. Нравится тебе этот запах или нет — тебе придется его выучить.
Александр смотрел на её руку на своей груди. Его дыхание перехватило. Он медленно, очень медленно накрыл её ладонь своей. Его пальцы были ледяными, но хватка — железной.
Он не притянул её к себе для поцелуя. Не сжал в объятиях, пытаясь найти в её теле утешение. Он просто прижал её ладонь к своей груди так сильно, словно пытался пропустить её пульс сквозь свою кожу. Его голова опустилась ниже, и он уткнулся лбом в её ключицу, пряча лицо.
Вика почувствовала, как дрожь пробежала по его телу — не от холода, а от того колоссального напряжения, которое он держал в себе. Из его груди вырвался звук — не всхлип, а глухой, рваный выдох, похожий на предсмертный хрип раненого зверя, которому наконец-то позволили лечь.
Страсть, которая должна была вспыхнуть между ними, была лишена всякого глянца. Здесь не было места игривому флирту или красивой прелюдии богатого дома. Это было нечто первобытное, отчаянное и пугающе настоящее.
Его руки легли на её спину, сминая тонкую ткань шелковой сорочки. Это не было лаской — это было клеймением. Он прижимал её к себе так, словно боялся, что если ослабит хватку, она растворится в этом лондонском тумане, как и положено призраку. Вика ответила с той же яростью. Её пальцы вплелись в его волосы на затылке, срывая остатки цивилизованности. Она впилась ногтями в его кожу, чувствуя, как под ними пульсирует живое мясо, а не мраморная статуя миллиардера.
Он опустил её на льняные простыни, но не лег сверху сразу. Замер, опираясь на руки, нависая над ней. Лунный свет из окна упал на его лицо, выхватывая из темноты влажные ресницы и искусанные в кровь губы.
— Посмотри на меня, — хрипло приказал он.
Вика открыла глаза. Она не стала играть в Софию. Не стала томно прикрывать веки. Она смотрела на него в упор — открыто, тяжело, бездонно.
— Я вижу тебя, — выдохнула она.
— Ты прекрасна, — прошептал он, и его голос был низким, хрипловатым от желания.
Не говоря ни слова, он склонился над ней, его губы нашли её губы в нежном, почти невесомом поцелуе. Но этот поцелуй быстро перерос в нечто более глубокое, более отчаянное. Его руки скользили по её телу, изучая каждый изгиб, каждую линию, словно пытаясь запомнить её навсегда.
Виктория отвечала на его прикосновения с той же жаждой, с той же отчаянной потребностью. Её пальцы впивались в его плечи, притягивая ближе, ближе, пока между ними не осталось ни миллиметра воздуха.
Он покрывал поцелуями её шею, спускаясь всё ниже, его дыхание обжигало кожу. Она выгибалась ему навстречу, её стоны становились всё громче, всё отчаяннее.
Кровать скрипела под их движениями, пружины прогибались под тяжестью их тел. Их тела двигались в едином ритме, их дыхание слилось в одно, их сердца бились как одно целое.
Его руки были везде — на её талии, на бёдрах, на груди. Он исследовал её тело так, словно это была последняя ночь в их жизни. И она отвечала ему тем же — её пальцы скользили по его спине, оставляя красные следы от ногтей.
Комната наполнилась звуками их страсти — стонами, вздохами, шорохом простыней. Время потеряло значение, реальность растворилась в океане чувств.
Он двигался в ней медленно, мучительно медленно, растягивая каждое мгновение, каждое прикосновение. Она чувствовала, как нарастает напряжение, как приближается пик, и её тело отзывалось на каждое его движение с новой силой.
Их тела слились воедино, их души соединились в едином порыве. В этот момент не существовало ни прошлого, ни будущего — только настоящее, только их страсть, только их любовь.
Оргазм накрыл их волной, мощной, сметающей всё на своём пути. Они кричали друг другу имена, их тела содрогались в конвульсиях наслаждения. Дыхание вырывалось из их легких с хрипом. В какой-то момент, на пике, когда мир сузился до размеров этой кровати, Виктория почувствовала, как что-то внутри неё ломается. Последняя перегородка между «Викторией до» и «Викторией после» рухнула. Она закричала — не сладко, не красиво, а дико, выпуская из себя вместе с этим криком страх.
Когда всё закончилось, они лежали, обнявшись, пытаясь отдышаться. Их сердца постепенно замедляли свой бег, их дыхание становилось ровнее.
Он поцеловал её в висок, нежно, почти невесомо.
— Я люблю тебя, София, — прошептал он, и эти слова повисли в воздухе, словно обещание, словно клятва.
Она улыбнулась, прижимаясь к нему ближе.
— И я тебя, Саша, — ответила она голосом Софии, зная, что это правда, что это чувство больше, чем просто страсть, больше, чем просто влечение.
В этот момент они были едины — их души, их тела, их сердца. И ничто в мире не могло разорвать эту связь.
Александр замер, вжимаясь в неё всем весом, и его крик слился с её криком — глухой, звериный рык человека, который только что,