Альпийский развод. Он оставил меня умирать - Лана Фрейтаг

— Надя, — сказал он.

Я сняла платок. Волосы рассыпались, и он смотрел на них как на доказательство того, во что не хотелось верить, и я видела, как его отпускает: как разжалась челюсть, как ушел ужас и на его место встало облегчение. Он даже засмеялся, коротко и сипло, и уронил голову набок.

— Ты живая. Господи, ты живая. Я так и знал.

Он сглотнул и снова вытер рот тыльной стороной ладони.

— Я всем это говорил. Я в полиции говорил, я в консульстве говорил, никто меня не слушал. Иди сюда. Надюш, иди сюда.

Он протянул мне левую руку. Я не двинулась.

— Ты замерзла, ты в одном фартуке стоишь. — Голос у него потеплел и выровнялся, стал тем самым, родным, кухонным, от которого у меня всегда все внутри теплело. — Давай в дом, и мы там спокойно все обсудим. У нас с тобой все нормально, слышишь?

Я стояла и слушала, как он это делает.

— Тебя тут держали? — спросил он, и в голосе появилась ровно та забота, которую полагалось иметь. — Ты просто кивни. Держали?

— Никита.

— Все, все, молчи. Не надо ничего говорить. — Дыхание у него шло короткое и частое, с провалами. — Слушай меня внимательно. Ты была в шоке. Тебя накрыло на седловине, ты ушла в туман, тебя подобрали местные, ты четыре месяца не понимала, кто ты и где ты. Это бывает, это медицинский факт, диссоциативная фуга, я читал. Тебя никто ни в чем не обвинит. Ни один человек.

Он поднял на меня глаза, и они у него были мутными.

— Завтра в Зугдиди, оттуда в консульство, и все закрываем. Со страховой я сам разберусь, там две бумаги. Ты просто говоришь, что ничего не помнишь.

— Ты палки мои забрал, — холодно сказала я. — Обе. И пауэрбанк.

Он замолчал.

— Ты вернулся к рюкзаку, вытащил и ушел вниз.

— Это ты сейчас так помнишь, — сказал он очень мягко.

Я даже не удивлялась и не злилась уже. Он сидел у поленницы, серый, мокрый, жалкий, с падающей набок головой, и все равно пересказывал мне эту ложь. У него оставалось, может, несколько минут, и он тратил их на это.

Он попробовал встать, подтянулся здоровой рукой за полено, поднялся на одно колено и завалился набок, в грязь у навеса, и остался лежать, глядя вверх.

— Надь. Мне очень нехорошо. Мне врача надо.

Я могла бы спуститься вниз, к Циале, у нее старый пикап, и она даже не спросит зачем.

Я стояла и считала эти двадцать минут вниз и сорок обратно, и не двигалась с места. Не потому, что хотела, чтобы он умер, я в ту секунду вообще не думала этим словом. Я думала о том, что если я сейчас побегу вниз, то через час во дворе будет полдеревни и все они увидят меня, живую, рядом с человеком, которого позавчера столкнул со сланца Дато. Я не знала, что говорить этим людям. Я не знала, что говорить полиции.

— Подожди, — сказала я. — Дато приедет, и мы решим.

— Кто, — сказал он.

Он уже не спрашивал, он просто повторил звук. Между вдохами у него появились паузы, которых я никогда не слышала у живого человека, и в этих паузах было слышно, как внизу шумит Ингури.

Я села на землю в трех шагах от него, поджав под себя ноги, прямо на холодные камни двора, и осталась так.

Он еще раз повернул ко мне голову.

— Ты все-таки, — сказал он и не договорил.

Стемнело окончательно. Из окна дома шел желтый свет и лежал на земле длинной полосой, и в этой полосе были видны только его ботинок и мое колено. Не знаю, сколько я так просидела. Может, десять минут, может, полчаса. Потом внизу, за поворотом, по стене ущелья прошли два световых пятна, и машина полезла вверх на второй, надрывно, и звук ее катился впереди нее, отскакивая от камня.

Фары мазнули по забору, по воротам, по мокрым доскам навеса и погасли.

Калитка стукнула.

Я не встала и даже не повернула головы. Я услышала, как его шаги остановились на середине двора, и как он позвал меня по имени, и как в его голосе не было ни грамма спокойствия.