Альпийский развод. Он оставил меня умирать - Лана Фрейтаг
Он с удивлением посмотрел на старуху. Бебо стояла у очага, придерживаясь одной рукой за край, маленькая, сухая, в двух платках, завязанных под подбородком.
Тамрико поставила перед ним тарелку, положила вилку ровно и отошла на два шага.
В чулане за стенкой Мура завозился, встал и прошел по половицам. Я услышала, как он идет сюда, размеренно, как тогда в балагане, и как ложится с той стороны перегородки, привалившись к доскам всей своей тушей. Доски у меня за спиной дрогнули.
Он делал это каждый день. Он всегда знал, где я.
— Пес у вас хороший, — сказал Никита.
— Хороший, любимый, — сказала Тамрико.
Бебо тем временем отошла от очага, прошла вдоль стены к полке, отодвинула сухой рукой два первых ряда банок и сняла ту, что стояла с самого краю. Темного стекла, маленькую, с крышкой, перетянутой тряпицей.
Она поставила ее на стол рядом с бутылкой чачи и стала откручивать крышку, придерживая банку животом, и мед внутри был почти черный и не двинулся, когда она наклонила стекло.
— Бебо, лахвди, — сказала Тамрико, придвинула бабушке стул к торцу, к очагу и осталась стоять, пока та не села.
Бебо отломила от хлеба, положила кусочек на край стола у самой стены, за Дареджан, и только потом кивнула гостю. Он потянулся было к тарелке раньше, поймал себя и опустил руку, а теперь взял вилку и кивнул в ответ, не понимая, чему кивает. Тамрико села последней, с краю, боком, как будто в любой момент собиралась встать.
Глава 21
Никита отломил левой рукой, неловко, придерживая каравай локтем перебинтованной правой, и я увидела через щель, как у него дрогнули пальцы, когда он поднес кусок ко рту. Он не ел со вчерашнего вечера, а может, и дольше, и он старался есть медленно, потому что был воспитанным человеком, но ложка после первого раза уже не останавливалась. Тарелка опустела за минуту.
— Спасибо. Очень вкусно.
Тамрико молча забрала тарелку, наложила снова, поставила перед ним и села обратно, боком, глядя в сторону очага. Она не сказала ни одного лишнего слова с той секунды, как открыла ему калитку, и я ее такой не знала. Тамрико, которая в первый же вечер выпотрошила меня до дна за полчаса, сидела сейчас с прямой спиной и не смотрела на гостя вообще.
Бебо произнесла два слова по-свански, коротко, не поворачивая головы от огня.
Тамрико не двинулась.
Старуха повторила ровно то же самое, тем же голосом, каким на своем юбилее просила подать соль, и на этот раз внучка встала и взяла с торца бутылку. Чачу у них держат в бутылке из-под минералки, заткнутой скрученной газетой, и когда Тамрико вытащила пробку, по комнате пошел тот сухой виноградный дух, от которого у меня всегда щипало в носу. Она налила ему в маленький граненый стакан, до самого края.
— Ой, нет, спасибо, — сказал Никита и улыбнулся своей ровной переговорной улыбкой. — Мне еще идти. И у меня, скорее всего, сотрясение, я вчера головой приложился.
— Бабушка налила, — сказала Тамрико.
— Я понимаю. Но правда.
— Бабушка налила, — повторила она.
Он посмотрел на бебо. Она смотрела в очаг, маленькая, в двух платках, с руками, сложенными на переднике, и не участвовала в этом разговоре вообще, и я знала, что это самая сильная позиция за столом. Он взял стакан, выпил и выдохнул через рот, и лицо у него на секунду сморщилось, потому что чача у них не сорок и не пятьдесят. Тамрико без единого слова придвинула ему банку с соленым перцем.
Я стояла за перегородкой, вжавшись плечом в холодный камень, и у меня уже немела левая нога. Пол в углу земляной, но под сундуками лежат доски, и любая из них отзывается, поэтому я не могла даже переступить. Мура за досками дышал ровно и тяжело, всем брюхом, и от его дыхания перегородка едва заметно ходила у меня под лопаткой.
— Вы извините, что я вот так на голову свалился, — сказал Никита, и голос у него уже пошел свободнее, как всегда после первой. — Я вообще не наглый человек. Просто ситуация идиотская. Машина внизу мертвая, телефон разбитый, рука вот эта. Такое ощущение, что мне последние сутки кто-то специально палки в колеса вставляет.
И тут Тамрико повернула к нему лицо, и я не поверила своим глазам.
Она улыбалась. Не той гладкой улыбкой, которой открывала калитку, а живой и теплой, с наклоном головы, с этим своим движением, когда она подпирает щеку кулаком и смотрит на человека так, будто он единственный интересный собеседник в округе. Полминуты назад она сидела каменная, и я не понимала, что успело произойти.
А потом перевела глаза на бебо и увидела, что старуха в эту самую секунду протянула сухую руку и подвинула к нему маленькую темную банку. Придвинула на ладонь, ровно, как двигают солонку. Тамрико проследила за этой рукой, и я видела ее в профиль, и видела, как у нее опустились плечи, как она моргнула один раз, длинно, и как взгляд ее пошел с банки на бабушку, потом на бутылку, потом снова на банку, и как в ней что-то сложилось и встало на свои места.
Она взяла нож и стала намазывать ему хлеб. Мед сползал с лезвия густо, почти не двигаясь, темный до черноты, с медным просветом по краю, и на горячем куске он подтаял и пошел блеском. Нож дважды стукнул о доску, и я поняла, что у нее трясутся руки.
— Попробуйте. Это наш, бабушкин. Такого в магазине нет.
Он откусил и на секунду прикрыл глаза.
— Господи. Я такого никогда не ел. Он в конце горчит немножко, да?
— Это трава высокая, — сказала Тамрико. — Сверху, где никто не косит. Ешьте, ешьте, у нас его много.
Я смотрела, как моя Тамрико кормит с ножа моего мужа, и мне стало не по себе,