Мастер теней и его пленница - Эла Завейская

— Кто у вас главный?

— Одного на всех нет. Есть четыре Двора: Зимний, Летний, Тёмный и Светлый. У каждого свои земли и правитель. Здесь правит Кайрен.

Я смотрю на него. Он говорит об этом так спокойно, словно объясняет мне устройство соседнего государства.

— Тогда начнём с простого. Что ты собираешься со мной делать?

— Проверить отклик. — Он говорит это стене за моим плечом. — Как твоя кровь отвечает на холод Двора и на мою магию. Измерить. Записать. Доложить.

Опись.

— Проверить отклик, — повторяю я. — А что именно это значит?

Он долго молчит. Так долго, что я уже и не жду ответа.

— Ты всё узнаешь в назначенный час, — говорит он.

— А что будет после замеров?

— Подготовка.

Его взгляд уходит к кривой карте и остаётся там. Он не спешит мне что-то объяснять.

Теперь самое время поглупеть. Я поднимаю голос на полтона.

— И подготовка — это долго?

— Долго.

— Зачем? Старик в зале сказал, что я подхожу.

— Готовить нужно долго, — говорит Дэвиан, — чтобы выдержала.

Его пальцы сжимают край стола.

Я киваю с видом человека, которому всё понятно, и разглаживаю платье на коленях.

— А Чаша? Она светилась от моей крови. Значит, она мне что-то даст? Силу?

Он смотрит на меня, и в его усмешке мелькает то, что у другого мужчины я назвала бы жалостью.

— Чаша берёт, смертная. Она возьмёт то, что в тебе есть.

— А что во мне есть?

— Это я и проверяю.

Я поправляю манжету. Серебро.

— А тебе с этого что? — спрашиваю я. — Ты сидишь ночами над картами, пока я сплю в твоей кровати. Караулишь меня вместо сна.

— После Связывания надзор снимут. — Он отворачивается к окну. — Я буду свободен.

— А меня? Куда денут меня после?

Он молчит.

Между его бровей появляется складка. Взгляд уходит в тёмное стекло и остаётся там. Лгать ему запрещает кровь, молчать разрешает, и он выбирает молчание. По тому, как медленно ходит его челюсть, я вижу: этот вопрос он слышит впервые. Мастер Теней, которому докладывают обо всём в этом Дворе, ищет ответ и находит пустое место.

Анализирую.

Готовить долго, чтобы выдержала. Чаша берёт то, что в тебе есть. Надзор снимут, и он свободен. А обо мне после — молчание.

Вчера Каспиан сказал: испортят ритуалом раньше срока, и роду конец. В первый день Розалин сказала: девяносто одна. А на вопрос, где они теперь, уставилась в воду.

В зале я сама бросила старику: прежние вам не подошли. Мне было удобнее думать так.

Связыванием это зовут те, кто стоит у Чаши с ножом. Для той, чья кровь течёт в Чашу, у этого другое имя. Чаша меня вскроет. А девяносто одна до меня осталась у этой Чаши навсегда.

Пальцы у меня стынут. Страх холодный, и от него манжеты лежат ровным серебром. Догадка остаётся при мне.

Дэвиан поворачивается от окна. Его взгляд падает на мои запястья и задерживается там.

Под левой манжетой, под ровным серебром, лежит осколок. Я держу руки на коленях и жду, куда он посмотрит дальше.

Он смотрит мне в лицо.

Я знаю, что он видит. Дыхание меня выдаёт — грудь слишком часто вздымается. Но рукава по-прежнему серебряные от запястий до локтей.

— Любопытно, — говорит он медленно.

Он встаёт со стола, и я считаю его шаги. Три. Он останавливается у изножья кровати, в двух шагах от меня.

— В зале ты темнела до графита, стоило Вариусу открыть рот, — говорит он. — Весь Двор читает тебя по рукавам. Я читал тебя так с первого часа. — Он наклоняет голову. — А сегодня твои рукава мне лгут.

— Ткань может лгать? Счастливая.

— Сегодня может. — Он смотрит на серебро, потом мне в лицо, и голос у него садится. — Как ты это делаешь?

Я чувствую, что ему это нравится. И по тому, как сжимаются его губы, вижу, что он думает так же. Нравится сильнее, чем полагается Мастеру Теней.

До сих пор он меня изучал. Теперь он спрашивает.

— Ответ за ответ, — говорю я.

Свои ответы я уже получила, но он об этом не знает.

— Ты торгуешься со мной в моей спальне.

— Я торгуюсь со всеми. Ты знал, кого забираешь.

Он усмехается, и на этот раз усмешка у него настоящая.

— Сначала отклик, — говорит он. — Для этого мне нужна твоя кожа.

Он говорит и смотрит на мой рот.

Он хочет проверить мой отклик. Я проверю его.

— Проверяй, — говорю я.

Встаю и отступаю к стене у окна, к старой карте. Лопатки касаются камня. Место я выбираю сама.

Он пересекает покои за один удар сердца.

Холодные пальцы обхватывают оба моих запястья и поднимают их над головой, и держит он их одной рукой. Осколок под левой манжетой вжимается мне в кожу. Я вздрагиваю, и эту дрожь он принимает на свой счёт.

Его бедро прижимает моё к стене. Потом он придвигается весь, бёдра к бёдрам, и сквозь его одежду и моё платье я чувствую, как сильно ему нужна эта проверка. Он весь холодный, и горячо в нём одно это место.

Вблизи его запах другой. Весь день я вдыхала его с подушки и из собственных волос, а сейчас он идёт от его шеи, из-под ворота: ночной воздух, мокрая хвоя, холодная сталь. Внизу живота у меня тяжелеет.

Он наклоняется к моей шее и долго втягивает воздух. Из его груди поднимается низкий звук, и я чувствую этот звук там, где мы прижаты друг к другу.

— Молоко, — говорит он глухо, в мою кожу. — Мёд. Земля после дождя.

Каждое слово у него звучит обвинением.

Серебро на рукавах уходит в графит, от запястий к локтям.

Он поднимает глаза к моим запястьям в своей руке и смотрит, как темнеет ткань. Уголок его рта ползёт вверх.

— Вот теперь, — говорит он, — они говорят правду.

Последнее слово в этой комнате будет за мной.

Я подаюсь к нему так близко, что чувствую его дыхание на губах.

— Ты держишь меня, потому что боишься отпустить, — говорю я. — И дело совсем не в проверке.

Его пальцы сжимаются. Больно. Но большой палец тут же касается пульса на моём правом запястье — осторожно, почти бережно.

Впервые он не смотрит на рукава. Он смотрит мне в глаза.

Его губы приоткрываются, и низкий звук в его груди становится рычанием.

Тьма срывается с него сама.

Она поднимается от его сапог, из складок чёрного камзола, стекает с его плеч и тянется