Мастер теней и его пленница - Эла Завейская

Через камень до меня доходит её запах. Тёплое молоко, мёд, земля после дождя. В этом дворе, где всё дышит морозом и сталью, такой запах сводит с ума. Кончик языка подрагивает. В груди поднимается низкий звук.

Перо ломается в кулаке. Чернила текут по пальцам.

Я велю теням вернуться.

Тени остаются при ней.

Я велю ещё раз, вслух, и голос мой слышит караул за дверью.

Три века они ждали только моего слова. Одна смертная за короткий срок забрала у меня то, что слушалось меня триста лет.

Я отворачиваюсь от стены. И оставляю тени при ней — впервые за три века позволяю им ослушаться.

Пусть смотрят. Я тоже посмотрю.

Ева

Ещё с подушки я замечаю перемену на стене.

Карты в покоях Дэвиана висят встык, край к краю, и за два дня я выучила их порядок: побережье с рваной линией фьордов, горная гряда, перевалы, снова побережье. Сегодня ряд стал длиннее. У самого окна висит новая карта, и висит косо. Её левый угол задран на ширину пальца.

Я сажусь в постели и долго смотрю на этот угол.

Потом встаю и подхожу ближе. Руки держу за спиной.

Карта старая. Бумага пожелтела, на сгибах истёрлась до ворса, чернила выцвели в рыжину. Её чертила другая рука. Остальные карты проведены ровным нажимом, а здесь перо шло размашисто и заканчивало слова завитками.

Южный обрыв я узнаю сразу. На карте, что вчера лежала развёрнутой на столе, он проходил по самому краю, и край был подписан словом, которое я запомнила по форме букв: литера в начале высокая, две петли, хвост вниз. Старая карта шире. Она заходит за обрыв и тянется дальше на юг, и то же слово стоит на ней крупнее, посреди земли, где художник оставил бумагу чистой.

Я перевожу взгляд на стол.

Вчера Каспиан сдвинул ножи локтем, когда ставил кубки. Сейчас они снова лежат по длине, от короткого до почти меча, и промежутки между ними выверены до волоска. Кубок, который Каспиан оставил мне, исчез.

Значит, ночью Дэвиан приходил. Навёл порядок, повесил карту и ушёл. А я снова всё проспала.

Я возвращаюсь к стене и наклоняюсь к краю старой карты.

На бумаге темнеют отпечатки пальцев. Один у верхнего угла, два у нижнего, ещё один сбоку, там, где карта задрана. Они чёрные и свежие, а надписи вокруг давно порыжели. Ночью он брался за неё пальцами в чернилах, и брался снова и снова: снимал, всматривался, вешал обратно.

Человек, который выравнивает ножи до волоска, раз за разом вешал карту косо.

Что это значит, мне ещё предстоит понять. Пока я запоминаю: угол, отпечатки, слово с двумя петлями.

Тень в углу вытягивается мне навстречу и опадает.

— Вот и я о том же, — говорю я ей.

Сажусь на край кровати и решаю, чем займусь сегодня.

Который день я задаю вопросы, а ответы получаю крохами. Розалин говорит о фейри, о воде и о платье. Старейшины обсуждают меня при мне, в третьем лице. Каспиан рассказал много, но рассказал то, что знает двор, а двор знает мало. Что такое Связывание, знает Дэвиан.

Сегодня попробую выведать всё у него самого. К ящику не подобраться — его сторожит тень. А после того, что я устроила в зале с Чашей, снова нарываться не стоит.

Значит, придётся торговаться. Уж этому меня научила работа. Мои заказчики обычно уходят довольные, а потом ещё долго удивляются, как я уговорила их на свою цену.

Оружие у меня тоже есть. Вчера у окна я выяснила, что его взгляд сильнее его выдержки. Вчера я пользовалась этим через стену. Сегодня воспользуюсь глядя ему в глаза.

Подводит меня одно. Ткань.

Я смотрю на запястья. Серебро. Стоит вспомнить, как вчера ко мне со всех сторон тянулись тени, — и на левой манжете проступает графитовое пятно. Ровно там, где лежит осколок, и кожа греется сильнее всего.

Двор читает меня по платью. Если сегодня говорить будет он, читать должна я.

Я встаю посреди покоев и начинаю учиться.

Этому меня научили презентации. Заказчик рвёт макет, над которым я просидела ночь, а лицо у меня остаётся приветливым. Четыре счёта на вдох, четыре на выдох. Язык прижат к нёбу. Взгляд в одну точку. Точкой я выбираю задранный угол старой карты.

В покоях Дэвиана теплее, чем в башне, и ткань здесь светлеет охотнее. Пятно на манжете бледнеет, расползается по краям и уходит.

Я вспоминаю его голос: «Спи, смертная». Пятно возвращается.

Считаю заново. Потом нарочно вспоминаю первый день, его пальцы на моём пульсе и то, как они грелись. Графит поднимается до косточки запястья. Продолжаю считать, пока графитовое пятно не бледнеет и ткань снова не становится серебряной.

Еду приносят и уносят. Белый свет в окне желтеет, потом синеет. Я повторяю всё по кругу: его голос, его пальцы, его взгляд над картой в ту ночь, когда искра подлетела к моему лицу.

К вечеру я вспоминаю всё это разом, и рукава остаются светлыми.

Серебро прячет меня. Осколок оно прячет хуже. Я сдвигаю его глубже под манжету, туда, где ткань ложится складкой.

Синие жилы под потолком уже тускнеют, когда открывается дверь.

Дэвиан входит, стягивает перчатки и бросает их на стол. Они падают поперёк ножей, и он оставляет их там. Он окидывает покои взглядом, задерживается на старой карте, потом на мне.

— Добрый вечер, — говорю я. Голос я тоже репетировала.

— Вчерашнее представление удалось, — отвечает он. — Волосы ты распускала медленно. Правильное решение.

— Ты досмотрел до конца, — говорю я.

— До последней шпильки. — Уголок его рта дёргается. — Подготовка начинается сегодня.

— Подготовка к чему?

— К Связыванию.

Что бы это ни значило. А вот значения я не знала.

— Спрашивай, — говорит он и садится на край стола, спиной к ножам. — Лгать мне запрещает кровь, но разрешает молчать.

— Удобно.

Я сажусь на край кровати напротив и складываю руки на коленях.

— Для начала объясни, кто такие фэйри. Розалин назвала вас так, будто я должна знать, о ком речь.

— Мы не люди, Ева. Хотя внешне похожи. Живём гораздо дольше вас, владеем магией. У каждого свои способности.

— Розалин грела воду руками. А я ещё думала, что схожу с ума.

— Не сходишь.

— И всё это существует отдельно от Земли?

— Да.

— И давно вы существуете?

— Задолго до