Империя Эйернон. Подари мне счастье - Аля Герм

— Что ты сказала? — спросил он.

— Имя реки, что текла здесь до войны, — ответила она. — Она вернётся.

— А ты? — спросил он.

Она посмотрела на него, впервые — без маски хранительницы, просто женщина, уставшая, но живая.

— Я останусь, — сказала она. — Пока ты будешь помнить, как дышать.

Он улыбнулся — не губами, а взглядом.

— Тогда я буду дышать вечно.

Она прижалась к нему, голова — на его плечо, рука — на его груди, где билось сердце, твёрдое, настоящее, её. И он не обнял её, а просто стал тише, стал теплее, стал домом.

Когда солнце начало клониться к западу, Керсан встал. Не резко. Не для показа. Просто — пора.

— Пора проверить пещеры, — сказал он Нереид. — Вдруг кто остался.

Она кивнула, не вставая.

— Воды там нет. Только пепел.

— Я знаю, — ответил он. — Но пепел — тоже память.

Он потянулся, снял с пояса кинжал — не свой, а тот, что дал Лориану в начале боя. Протянул ей.

— Возьми. На случай, если я не вернусь до рассвета.

Она взяла, не как оружие, а как знак: «я жду».

— Ты вернёшься, — сказала она. — **Потому что я не отпущу тебя без возврата.

Он улыбнулся — впервые за три года.

— Тогда я приду, — сказал он. — Даже если небо упадёт.

Он наклонился, коснулся лба её лба, подышал с ней одним воздухом, и ушёл, не оглядываясь, не прощаясь, **как уходит тот, кто знает: его ждут.

Нереид сидела у круга, пока он не скрылся за скалами. Потом встала, подошла к Дагорну и Нисе.

— Он пошёл один, — сказала она.

— Он всегда ходит один, — ответил Дагорн. — Но теперь — не ради долга. Ради того, чтобы она ждала.

Нереид кивнула, опустилась на колени рядом с Нисой.

— Отдыхай, — сказала она. — Мир может подождать.

Ниса взяла её за руку, пальцы — сухие, тёплые.

— Ты не уйдёшь?

— Нет, — ответила Нереид. — Потому что он вернётся. А я — его дом.

Керсан шёл по пещерам, не зажигая факела, не шумя, только дыхание и шаги по камню. В углу лежало тело Всадника, руки его были скрещены на груди, глаза закрыты.

Он опустился на колени, снял с мёртвого шлем, внутри была ленточка, с именем: «Сера».

Керсан положил ленточку в нагрудный карман, к той, что дал Янистену.

— Пусть знают, — прошептал он, — что вы вернулись домой.

Он встал, подошёл к выходу, посмотрел на холм, где горел костёр, и не увидел её, но знал: она сидит, ждет, помнит.

И в этот момент, когда луна поднялась, когда ветер стал тише, он не почувствовал одиночества. Потому что он знал: где-то в темноте, у круга из ростков, женщина с посохом держит его кинжал, и не спит, а ждёт, как ждут только те, кто любят не словами, а присутствием.

Когда он вернулся, костёр уже потухал. Нереид сидела у края, спина — прямая, глаза — открыты, не спала.

Он подошёл, опустился рядом, молча.

Она протянула кинжал.

— Ты вернулся.

— Да, — ответил он. — Потому что ты не отпустила.

Она не улыбнулась. Не обняла. Она просто положила голову ему на плечо, закрыла глаза, и вздохнула глубоко, свободно, как делает человек, что наконец-то дома. Он обнял её, не как защита, а как признание: «Ты — моя сила. Я твой покой». И в этой тишине, в этом прикосновении, в этом дыхании рядом, было всё, что нужно двум людям, прошедшим войну, и выбравшим мир.

Тишина после битвы оказалась оглушительной. Дагорн, не выпуская из объятий бесчувственную Нису, поднял голову. Перед ним застыла невероятная картина: воины обеих армий, забыв о вражде, смотрели на холм, где только что погас феникс.

Первым нарушил оцепенение Янистен. Он, прихрамывая, пробился к ним, его лицо было маской из крови и усталости, но в глазах — не поражение, а ожидание.

— Она... жива? — спросил он, и в этом вопросе не было страха, только готовность принять любой ответ.

— Жива, — хрипло ответил Дагорн, прижимаясь щекой к её волосам, вдыхая запах дыма и чего-то живого — её. — Но что теперь...

Его слова прервал тихий, надтреснутый голос. У подножия холма стоял один из бывших Ночных Всадников, скинувший свой шлем. Мужчина с седыми висками и глазами, полными многовековой тоски, смотрел на свои дрожащие руки, как будто видел их впервые.

— Я... помню, — сказал он, и голос его дрожал не от слабости, а от внутреннего прорыва, как будто что-то в нём треснуло и выпустило свет. — Меня зовут Элрик. Я был... кузнецом.

Это прозвучало как первый хрустальный звон, разбивающий ледяную гладь.

Внезапно Ниса зашевелилась. Её веки дрогнули, она открыла глаза. В них не было прежнего страха — лишь бездонная, умиротворённая глубина, как в роднике под горой. Она медленно поднялась, её рука нашла опору в руке Дагорна — не как трость, а как точка отсчёта: «я здесь, я с тобой».

— Помнишь, — тихо сказала она Элрику, и в этом было не сочувствие, а признание равного: «ты вернулся — и я вижу тебя».

Затем её взгляд скользнул по полю, по потерянным, окаменевшим фигурам в синих доспехах. Она сделала шаг — не к своим линиям, а к ним. Не как победительница. Как тот, кто знает: боль — общая.

— Ваша боль не делает вас сильнее, — её голос, чистый и звенящий, достиг каждого уголка поля, — она делает вас пустыми. Он заморозил ваше горе, чтобы вы отдали ему свою волю. Я не забираю у вас ничего. Я возвращаю. Вашу боль. Вашу память. Ваше право чувствовать, даже если это больно.

Она простерла руки, и золотистый свет хлынул от неё волной. Но это был не огонь — это была сама жизнь, тепло, тоска по утраченному, дыхание земли, что снова научилась плакать.

Один из Всадников, высокого роста воин, рухнул на колени, сдирая с себя доспехи, будто они жгли кожу.

— Лиана... — его голос сорвался на рыдание, и в этом имени — вся его жизнь, вся вина, вся надежда. — Я обещал вернуться к ней... Как я мог забыть?

Другой, совсем юный с виду, с ужасом смотрел на свои руки, как на чужие:

— Я... я убивал... — прошептал он. — Боги, что я наделал!

Варвар, стоявший рядом с Янистеном, мрачно провёл рукой по лезвию топора, но не поднял его.

— И что, теперь мы должны их обнять? После всего? — спросил он, но в голосе уже не было ярости — только усталость.

— Смотри, — коротко бросил