Каратель. В постели с врагом - Виктория Кузьмина

Все школьные каникулы я проводила у неё. Родители, пока была жива мама, с радостью отправляли меняна воздух. Это были самые светлые островки в моём детстве. Бабуля была волшебницей. Она умела всё. Мы ходили в лес. Вернее, она ходила собирать ягоды, а я… Я больше ела, чем собирала, хихикала про себя сейчас. А потом, когда она варила земляничное варенье в медном тазу, я всегда занимала стратегическую позицию у стола с кусочком ещё тёплого хлеба. Ждала, когда она снимет первую пенку.

Кто не собирал, тот не ест! — хмурилась бабушка, грозя ложкой. А я закатывала глаза и с самым невинным видом пыталась хитрить.

Ну, может, хотя бы попробовать? Я есть не буду, я только попробую!

И она, конечно, сдавалась, намазывая на хлеб сладкую, ароматную пенку. Вкус детства. Вкус свободы.

Бабушка… Её не стало, когда мне было шестнадцать. И с её уходом последний островок тепла в моей жизни просто исчез. В один год я потеряла и мать и бабушку. И свободу. Потому, что появился Виктор со своим пристальным взглядом.

Тёплая волна ностальгии сменилась острой, физической болью утраты. Я сжала ложку испачканную в сметане в руках, чувствуя, как ком подкатывает к горлу. Нет. Они не хотели бы, что бы я плакала.

Кухня постепенно наполнилась ароматами. Томлёного лука, жареного мяса, трав. Это был добрый, живой, домашний запах. Он вытеснял запах страха и чуждости, наполняя пространство чем-то своим, знакомым. Я чувствовала странную гордость. Пусть я здесь гостья, пусть всё непонятно и страшно, но я могу это. Я могу создать этот маленький островок нормальности.

Когда таймер пропищал, я аккуратно, прихваткой в виде грубой рукавицы, достала горшочек. Он шипел, источая божественный аромат. Я поставила его на широкую деревянную доску и прикрыла сверху полотенцем, как делала бабушка.

И только тогда взглянула на часы.

Было два часа ночи.

Я аж подпрыгнула от неожиданности. Сколько же я провозилась? Но зато — отвлеклась. Силы, подогретые адреналином ожидания, наконец-то покинули меня. Идти наверх, в ту комнату с огромной кроватью, которая теперь казалась ещё более чужой и пугающей, не было никаких сил. Он ведь приедет и будет уставший и лучше уж дождаться его, чтобы не было стыдно с утра. Шорты так и не нашла и вдруг скину одеяло во сне и он придет и увидит меня. И пусть он меня переодевал и видел уже но больше так позорится мне не хотелось. Может я могу попросить у него спать тут пока он не поедет в город и не увезет меня домой.

Я решила немного подождать его здесь. Хотя бы до трёх. Включила телевизор, утонула в диване, натянув на ноги плед, который валялся на спинке.

На экране тихо, почти беззвучно, шёл какой-то старый чёрно-белый мультфильм. Мышь в матросской тельняшке бегала по палубе корабля, за ней гнался усатый кот. Глупый, бессмысленный, убаюкивающий калейдоскоп картинок. Я смотрела, не видя, уставившись глазами в мерцающий экран, а сама думала о тёмном лесе за окном, о разбитой машине где-то там, в снегу, о холодных глазах Виктора и злом взгляде отца.

Мысли спутывались, плыли, образы из мультфильма смешивались с воспоминаниями о сегодняшнем дне.

Сознание начало отключаться плавно, как тонущий корабль. Я не боролась с ним. Тяжесть в веках была сладкой и непреодолимой.

Я провалилась в сон так глубоко, что не услышала, как щёлкнул дверной замок, как в дом вошёл холодный воздух и тяжёлые, бесшумные шаги. Я уловила лишь тень, что заслонила свет телевизора, нависая надо мной.

Трасса была чёрной, пустой и мокрой от недавней позёмки. Снег перестал падать крупными хлопьями, и в разрывах тяжёлых облаков проглядывала холодная луна, отбрасывая резкие тени от сосен. Тимофей вёл свой автомобиль почти бесшумно, лишь лёгкий гул двигателя нарушал тишину салона. Он ехал неспеша, сканируя обочину, лесную чащу, каждую прогалину. Искал не следы на снегу, а нечто большее. Ощущение, вибрацию, шепот.

В ухе жужжала гарнитура.

— Ты уверен, что его видели в этих лесах? — Голос Гаса, его лучшего друга звучал устало.

— Да блядь, Гас! — Тимофей провёл ладонью по щетине, чувствуя нарастающее раздражение. — Ты где-нибудь ещё слышал, чтобы медведь в такое время не спал? Вот и я блядь не слышал. Я ловлю тут одичалых уже пять лет и уверен, что это точно он.

Он резко затормозил, заметив на асфальте чёрные, извилистые полосы. Следы панического торможения. Они уводили с дороги в сугроб. Взгляд автоматически пошёл по траектории.

— По рассказам местных, он пришёл сюда не в первый раз. Они говорят, этот медведь не нападает, но уже который год его здесь видят зимой и летом, в ошейнике ходит, будто домашний, ручной. Но слишком огромный. Кто может содержать такую тушу? Правильно, никто.

В просвете между деревьями он увидел её. Маленькую, неказистую иномарку, вмятую в сосну. Капот смят, лобовое стекло одна большая паутина трещин.

— Ну да, наш потеряшка не медведь в прямом смысле этого слова, — продолжил Гас. — Он оборотень. А оборотни не впадают в спячку зимой.

— Погоди, тут машина с дороги слетела. Я перезвоню, — отрезал Тимофей, сбрасывая скорость и съезжая на обочину рядом с местом съезда.

Он заглушил двигатель и вышел в ночь. Воздух обжёг лёгкие чистотой и холодом. Тимофей осмотрел следы — резкий занос, никакой попытки выровнять. Идиотское вождение. Никто не вылезал, следов вокруг машины нет. Спрыгнул в рыхлый снег, утопая по колено, и сдержанно выругался. До машины было метров пятнадцать.

Вот так, обычно девки ездят,— подумал он с раздражением, приближаясь к разбитой машине. Ещё трупа ему сейчас не хватало. Он и так был не в графике.

Через треснувшее стекло он увидел фигуру. Хрупкую, закинувшую голову на подголовник. Девчонка. Без куртки. Шёлковый топ белого цвета и такие же шортики. Вязаный кардиган сполз с плеча. Сидит за рулём и не двигается. Машина заглохшая.

Тимофей подошёл к двери, ухватился за ручку. Замок заклинило от удара. Он дёрнул раз, другой — с нарастающей силой. Раздражение перешло в знакомую, яростную концентрацию. Мускулы на плечах и спине напряглись. Он вложился в движение всем телом, с низким рыком, больше звериным, чем человеческим.

Дверь с противным скрежетом вырвалась из проёма. Он