Враг императора - Жасмин Мас

Я крепко зажмурилась, стараясь не замечать, какой хрупкой и истощенной была её фигура под моими руками.

Острая боль пронзила плечо.

Я попыталась скрыть гримасу, но было уже поздно.

— Пожалуйста, иди за помощью, Зора. Не забывай писать мне.

Улыбка мамы была пропитана меланхолией, губы дрожали, пока она старалась быть сильной ради нас обеих.

— Помни, пожалуйста.

Она положила руку на сердце, и смысл её жеста был совершенно ясен.

— Я люблю тебя, — прошептала я, язык онемел под тяжестью всего, что я хотела сказать, но не могла.

— Я скоро вернусь домой. Не забудь начистить мне сноуборд.

Она закатила глаза, когда я рассмеялась.

— Ой, пожалуйста. Ты и эта твоя смертельная ловушка.

Мы обнялись крепче.

— Я тебя так сильно люблю.

Она поцеловала меня в лоб.

— Древний бог, пожалуйста, защити мою везучую девочку.

Никто не может меня спасти.

Не от этого.

Мне казалось, что я умираю: грудная клетка была наполнена землёй, из разлагающейся плоти росли сорняки. Я глубоко вдохнула и с усилием вырвалась из её объятий. От неё пахло добротой и надеждой на лучшее будущее, но виски запали, а рот казался слишком большим для её черепа.

Я сглотнула подступившую к горлу желчь.

Север по-прежнему голодал, а она улыбалась мне так, словно верила, что я спасу их всех.

Я смогу завершить свое задание.

— Пожалуйста, помни, — сказала она. — Ты не обязана всё время быть идеальной. Тебе просто нужно быть хорошей.

Я завершу свое задание — ради неё.

Я резко кивнула, делая вид, будто моё сердце не отделилось от тела и не билось теперь на булыжниках у её ног.

Пожалуйста, древний бог, позволь мне завершить мое задание.

Тарантул снова появился рядом со мной, вновь двигаясь с жуткой бесшумностью. Если душа моей мамы была чистым светом, то его — зияющей тьмой между звёздами.

Он низко наклонился и подхватил меня под колени. Сквайр радостно ухнул, хлопая крыльями и балансируя у меня на голове. Закрыв глаза в полёте, я напряглась. А, так это не нападение.

Он бережно прижал меня к груди, словно баюкая. Даже ещё тревожнее. Развернувшись, он пошёл прочь.

— Только попробуй причинить ей вред! — крикнула мама, оставшись на улице и глядя на него с тревогой.

Я помахала ей рукой, стараясь не излучать всем своим видом: «Мне сейчас ужасно страшно», хотя именно это и происходило. Ненавидя, как испуганно она выглядела, я быстро сказала:

— Он безобиден, если узнать его поближе.

Тарантул издал сдавленный звук.

— Практически ручной, — добавила я лишь для того, чтобы его позлить.

Судя по тому, как он сбился с шага, мне это удалось.

Мама склонила голову набок, наблюдая за нами так, словно пыталась разгадать какую-то загадку.

— Опусти меня. Я могу идти. — Я заёрзала. — Ты заставляешь меня выглядеть слабой перед мамой, — раздражённо прошипела я.

— Какое страшное несчастье, напарница. — Его руки казались стальными, напрягаясь и мягко удерживая меня прижатой к нему.

— Ой, да замолчи. Я тебе никто, — яростно прошептала я. — Улыбнись и сделай вид, что ты милый. Не хочу, чтобы она волновалась.

Он снова повернулся к маме и опустил голову, изображая церемонный поклон.

— Я буду защищать вашу дочь, обещаю, — произнёс он с торжественной серьёзностью.

Погодите. Что?

Мама подняла бровь, с каждой секундой проявляя всё больший интерес.

Он отвернулся и продолжил идти.

— Мне не нужна твоя защита, — сказала я. — Теперь она решит, что я жалкая и мне нужен мужчина, чтобы меня спасти.

Я театрально подавилась от абсурдности этой мысли.

Закатив глаза, он выразительно посмотрел на торчащий из моего плеча кинжал.

— Перестань сопротивляться мне, syxzal.

— Скажи мне, что это значит.

— Не скажу.

— Негодяй, — пробормотала я.

— Паучий мужчина очень грубый, — услужливо пропищал Сквайр.

Тарантул стиснул челюсть, но ничего не объяснил. Его молчание сводило с ума, а мне требовалось отвлечься от горя из-за расставания с мамой.

Мы уходили от неё, тогда как мне хотелось лишь одного — бежать к ней.

— Предатель семьи, — выплюнула я, вытирая глаза и пытаясь хоть как-то вывести его из себя.

— Сначала ты осуждаешь меня за верность Империи Драконис. А затем порочишь меня за то, что я защищаю тебя от них. Так что же, Равенал? — Он нахмурился, легко неся меня через Коммуну и ожидая моего ответа.

— И то и другое, — ответила я, даже не задумываясь. — Я ненавижу тебя и за то, и за другое. Либо ты хранишь верность чему-то, либо ты ничтожество. Никакого характера. Одна трусость.

Его губы изогнулись, а лицо ожесточилось от враждебности.

— А чему ты хранишь верность?

— Смерти Императора, падению Империи Драконис, свободе Вестмера, моей маме. — Я загибала пальцы, перечисляя всё по очереди. — Элле и Акселю, — добавила я. Моему заданию.

— Смерть Императору, — пропел Сквайр в знак согласия (чрезвычайно помог).

— Да, — сказала я. — Именно этому.

Сквайр радостно зачирикал.

— И ещё Сквайру. — Я загнула ещё один палец. — Разумеется.

Тёплое дыхание Тарантула коснулось моей щеки.

— Во мне больше верности и преданности, чем ты когда-либо сможешь представить даже в самых безумных мечтах крепостной.

— Лучше быть крепостной… — я не отводила от него взгляда, не позволяя этому слову задеть меня, — …чем тираническим отребьем.

— Лучше быть тираном, чем угнетённым.

— Лучше бороться с угнетением, чем упиваться им. Самодержец всегда падает.

— Ты в этом уверена?

— Те, кто убивает ради власти, — сказала я, повторяя одну из любимых речей мамы, — уже мертвы внутри. В них больше нечего спасать. Тирания — это противоестественное состояние, и природа всегда восстанавливает равновесие.

Тарантул громко фыркнул, и звук отдался вибрацией у него в груди.

— Крепостная сказала бы такое, чтобы оправдать свою неспособность выжить.

— Осторожнее, — прошептала я. — Ты начинаешь звучать так, будто веришь в божественное провидение — в Александeра и Империю Драконис. Играть чужими жизнями — это психическое заболевание.

Сквайр согласно проворковал:

— Плохой, плохой человек.

Тарантул фыркнул.

— Душа убийцы деградирует с каждым убийством; что посеешь, то всегда и пожнёшь, — прошептала я.

Это была строчка из одного из моих любимых стихотворений, и у меня болезненно сжался живот, потому что она относилась и ко мне. Охота была жестоким занятием, и никакое осознание собственных поступков не спасёт меня от того, кем я стала.

Тарантул закатил глаза, и его сапоги захрустели по снегу, усеянному осколками стекла. Ветер завыл ещё громче, а голубоватый Туман закружился вокруг стволов деревьев, когда мы снова вышли в Барренский лес.

— Ах, девчонка… вот чего ты никак не можешь понять, — вполголоса произнёс он. —