Увядающий ирис бытия - Настя О
Я отрываю глаза от рисунка и задумчиво смотрю на Доминика. Откуда он увидел столько, толком не общаясь со мной?
— У вас талант, — уголки губ непроизвольно приподнимаются, когда я вижу, как ирис от похвалы начинает светиться.
Он смущенно забирает рисунок себе и польщено отвечает:
— На самом деле, я просто задумался, вот оно и получилось. А показать я хотел вот это, — Дом вынимает другой рисунок и снова протягивает мне, и изображенное там заставляет сердце пропустить удар. — Я подумал, может, вы когда-нибудь их видели и сможете мне помочь с объяснением?
Сердце, остановившись на мгновение, начинает свой неспешный ход снова. Словно ожившая из сна картинка предстает перед глазами в тех же красках, которые я видела когда-то. На рисунке вместо раскинувшегося впереди нас прудика изображена небольшая песочница, в которой сидят двое детей. Мальчик и девочка. При этом на лице мальчугана изображено неподдельное негодование оттого, что рука девочки застыла на вершине замка, который совсем недавно построили. А в ушах раздается до боли знакомое «ты рождена для того, чтобы лишать жизни все, чему я ее даю, лилия…», произнесенное обиженным детским голоском.
Он вспомнил. Возможно, неосознанно, возможно, что-то действительно всплыло в мозгу, но это та самая картинка из сна, которая снится мне каждую ночь после возвращения ириса из-за Грани. Эта мысль не приносит ни ужаса, ни радости. Просто на душе поселяется ощущение безысходности, словно жизнь идет по ранее отведенному сценарию. Вот и еще один пазл — воспоминания ириса — скоро уложится в изначальную головоломку.
Размышляю над тем, стоит ли подталкивать его на пути возвращения утраченного знания. Мелькает и гаснет предположение, что этим я могу только ускорить гибель мира. Какое мне, впрочем, до этого дело, думается в последнюю секунду перед тем, как я отрываю взгляд от картинки и встречаюсь с вопросом в глазах Доминика:
— Это — вы, — палец упирается в фигурку оскорбленного мальчика, и Дом неожиданно вздрагивает, видимо, догадываясь, что последует дальше. — А это…
— Вы, — выдыхает брюнет, и я согласно киваю, серьезно глядя на него. — Вы все время ломали то, что я строил.
Его замечание порождает горькую улыбку на губах, но я снова утвердительно киваю:
— Собственно, вы сейчас нарисовали то, что является мне о сне каждую ночь с того момента, как я вас вытащила, Доминик. Я вряд ли смогу сказать вам больше, но мы, скорее всего, как-то между собой связаны. А это… — палец, оторвавшись от застывших в песочнице детей, отклоняется влево, туда, где на скамейке сидит пара без лиц.
— Наши родители? — предполагает Доминик. — Мы с вами родственники?
— Не думаю, — улыбаюсь я. — Магия Жизни и Смерти никогда не сможет объединиться между собой так, чтобы дать потомство, подобное нам с вами. Мы связаны иной закономерностью.
— И вы не пытались выяснить природу этой связи? — удивленно вскидывает брови ирис. — Вы не производите впечатления человека, готового мириться с нежелательными для него обстоятельствами, Рен.
— А вы думаете, что так хорошо меня знаете? — меня почему-то начинает веселить ситуация, в особенности — та непосредственность, с которой ирис поглощает новую информацию.
— Я, наверное, воспринимаю вас на интуитивном уровне, — серьезно отвечает он, и мое хорошее настроение улетучивается.
Вот и я точно также, все пропускаю через чувственное восприятие.
— Я пыталась узнать, Дом, — я нехотя признаю правду. — Но в истории нет ничего интересного, а те, кто может поделиться правдой, не желают этого делать, поскольку одной из аксиом нашего мира является свобода воли и выбора.
— Сури что-то рассказывала об этом, — взгляд мага затуманивается. — Но я несильно вникал в детали. Похоже, свой выбор я когда-то сделал.
— Быть может, вы вспомните все и поможете мне сделать свой, — невесело улыбаюсь я, и тут глаза ириса вспыхивают:
— Мы обязательно докопаемся до правды, Рен, я вам обещаю! — мои ладони оказываются в плену его рук.
Мне бы испугаться фанатичного блеска его глаз, но я сейчас не могу думать ни о чем, кроме тепла, исходящего от Доминика.
Я никак не реагирую на то, что его лицо вдруг начинает приближаться к моему.
Неужели он откликнулся на мой зов? Неужели перестал закрываться и готов, наконец-то, быть рядом, несмотря ни на что? А ведь теперь я понимаю, что все это время тянулась к его свету. Не к силе. Не к ловкости и постоянным попыткам защитить от чего-то неведомого и оттого устрашающего. К свету, который увидела совсем недавно, хотя — вот дура — уже тысячу раз могла бы разглядеть. И как хочется сейчас окунуться в этот свет и наяву воскресить все воспоминания, словно они произошли в прошлой жизни. Запутаться в мягких кудрях. Ощутить на губах забытый вкус его поцелуев. Прижаться к сильному телу и снова почувствовать себя дома.
Только вот волосы у него намного короче. И губы целуют совсем не так. И руки не обращаются с тобой, словно с музыкальным инструментом. Не он, отзываются мысли волной разочарования, поднимающейся из глубин души. Не он. Тогда почему же я так неистово обнимаю? Почему позволяю себя целовать и разрешаю чужим рукам оказываться там, где до этого мог находиться только он? Почему я сама нахожусь в каком-то странном состоянии и наблюдаю за своими действиями, будто со стороны? Ведь вижу же: сижу на скамейке, на коленях у длинноволосого брюнета и позволяю, позволяю ему творить со мной это! И отрываюсь от его губ, только чтобы заглянуть в светлые глаза, которые сейчас, в пылу страсти, кажутся почти черными от заволакивающего радужку зрачка.
Только они никогда не смогут стать глазами самой тьмы.
Это ведь она всегда смотрит на меня из зеркал чужой души и улыбается.
И лелеет.
И заботится.
И я ведь к нему хочу, а не к брюнету, что сейчас обнимает меня.
Прийти в себя.
Надо прийти в себя.
Пока снова не стала с ним единым целым.
Приди в себя, я сказала!
Способность связно мыслить возвращается ко мне вместе с первым ударом грома над нами. А дождя нет, странно. Но я не обращаю на это внимания, поскольку рывком слетаю с колен Доминика, неудачно приземляясь на выложенную гравием дорожку вокруг прудика. Больно ушибаю колени, оступившись и падая вперед. Молча смотрю в ошарашенные глаза