Иван-царевич и белый сов - Елизавета Владимировна Соболянская

Внутри пугающий дворец оказался мрачноватым, но на удивление уютным. Каменный пол покрывал черный ковер с золотым кантом, на стенах висели золотые светильники, украшенные черными камнями. Окна прикрывали витражи, но не черно-серо-белые, как казалось снаружи, а красиво-яркие, ало-желто-зеленые.

Иван шел и шел по коридору, пока не добрался до тронного зала. Вот здесь об уюте уже не шло и речи – мрачные стены, покрытые инеем, черный трон, украшенный вместо подлокотников черепами неведомых клыкастых тварей, и та же черная дорожка с золотой каймой, струящаяся через зал к подножию трона. Светильники здесь тоже отличались – они парили так высоко, что их донышки отбрасывали на блестящий каменный пол расплывчатые пугающие тени. А может, это были духи, которые, по слухам, служат Кощею?

Иван, как прилично, остановился в трех шагах от трона, склонил голову и поздоровался:

– Поздорову тебе, царь Кощей! Не своей волей я к тебе явился, а волей короля тридесятого королевства да царя моего батюшки Берендея!

Кош сверху вниз глянул на Ивана, как на дурака, и проскрипел:

– Если б ты своей волей пришел да убить меня замыслил, давно бы статуей на ветру стоял! Чего надобно?

– Царь-батюшка отправил меня искать похитителя яблок молодильных, – признался Иван, – я Жар-птицу нашел, да только отдавать ее король Тридесятого просто так не желает. Взамен просит коня златогривого из твоих, царь Кощей, конюшен!

Засмеялся Кощей, захлопали ставни, заскрипели двери, совы по углам заухали, огоньки замерцали.

– Смешной ты, Иван! Зачем мне отдавать тебе коня златогривого? Золота у меня и так довольно, за деньги не отдам!

– Любую службу сослужу, – вздохнул царевич, – может, и тебе, царь Кощей, чего надобно?

Задумался Кощей, откинулся на троне, постучал тощими пальцами по черепушке твари клыкастой и вдруг расплылся в ехидной улыбке:

– Есть у меня для тебя одна служба, царевич! Давно я жениться хочу на Елене Прекрасной, да только стережет свою внучку Баба-яга! Никого к ней не подпускает! Коли добудешь мне девицу, отдам тебе коня златогривого!

Глава 25

Поклонился Иван, вздохнул и пошел себе тихонько, даже попрощаться забыл.

А Кощей ничего – кричать вслед не стал, усмехался только. И чудища собакоголовые пропустили, а у статуи Иван, не чуя под собой ног, прошел.

Упал только на зеленую траву, что уж за Кошевой долиной росла. Сов тут как тут – прилетел, в лицо заглянул, отлетел немного, черпнул крылом воды из ручья и плеснул царевичу на лицо.

Вскочил Иван, отфыркался, утерся рукавом и вздохнул:

– В кого я, Сов, такой уродился? За что ни возьмусь, все только хуже становится!

– Чего царь Кощей захотел за коня златогривого? – поинтересовался Белый Сов, усаживаясь на ближайшую ветку.

– Елену Прекрасную! Внучку Бабы-яги! – выпалил Иван, чуть не плача.

Сов непонимающе ухнул, и царевич продолжил:

– Про Елену я в ТАЗу слышал, что красавица, умница и вообще лучшая ученица, да только бабка у нее – хранительница перехода в Навь! Понимаешь?

– Ты только что из Кошевой долины выбрался без единой царапины, – фыркнул в ответ Сов, – что тебе какая-то хромая бабка?

Иван застонал:

– Да как ты не понимаешь! Баюн на факультативе рассказывал, что жил у Яги лет сто пятьдесят, когда котенком был! От его воспоминаний волосы дыбом встают! Не хочу я в Навь! Рано мне еще!

Сов ухнул и застрекотал, что у него означало смех:

– Эх ты, царевич! Ладно, Ягу бояться надо, конечно, непростая она старушенция, но тебе с ней воевать не надо, надо Елену выкрасть, а это совсем другое дело! Так, ну-ка проверяй, карманы тебе совсем вывернули или оставили чего?

Иван неохотно полез в котомку:

– Кое-что осталось. Я по матушкиному завету четыре монеты в дно котомки зашил. И перстень еще с яхонтом есть.

– Вот и славно! Садись на меня, полетели!

Распластался царевич на спине Сова, прикрыл глаза и погрузился в воспоминания. Факультатив по изучению трудов Кота-баюна не был обязательным, но Иван записался на него ради ореховых глаз одной деревяницы. Перемигивался с ней на лекции, обменивался улыбками и уже готов был пригласить на прогулку к Хрустальному ключу – свидетелю многих тайных клятв и обещаний, да узнал, сколько тоненькой зеленоволосой красоточке лет. Узнал и передумал, все же разница между женихом и невестой в триста лет напрягает.

А Баюн невольно подлил масла в огонь, когда спросил у Древяны, когда она в этом году в зимнюю спячку впадет.

Оказывается, деревяницы зимуют внутри деревьев и просыпаются лишь тогда, когда лес начинает активно пробуждаться.

В ТАЗу с этим больших проблем не было – чтобы природа не страдала, под куполом понижали температуру примерно на месяц, быстро отыгрывая осень и зиму, так что деревья спали не больше шести-восьми недель. А в Тридевятом? Девять месяцев в году жить бобылем, чтобы потом чуть-чуть порадоваться возвращению супруги?

В общем, любовь прошла, а на факультатив пришлось ходить и слушать рассказы Баюна о жизни в избушке на курьих ножках, о суровой Яге, дурном Лешем и меланхоличном Водяном, а еще о том, как кот сбежал и добрался аж до ТАЗа, чтобы укрыться от Яги под его куполом.

Полет закончился быстро.

Сов приземлился неподалеку от городка, и царевич успел даже разглядеть пожарную каланчу, купол храма и торговую площадь.

– Тут сейчас ярмарка, – сказал Сов, вернув себе привычный размер. – Ступай туда и накупи всякого, что девицам нравится. Ленты там, сладости, бусики – в мешок положи и сюда возвращайся!

Иван не стал спорить, надо так надо, вошел в городок – и сразу на торговую площадь. Чего там только не было! Зерно и мука, ряды мешков с крупами, пряностями, кадушки меда и круги сыра, кольца колбас, окорока, пласты соленой рыбы и прочая снедь. У Ивана слюнки потекли – сколько времени скитался, а ел-то последний раз когда?

Понял царевич, что голодным покупать ничего нельзя – ерунды накупит, пошел корчму искать.

Корчма нашлась неподалеку. Приземистый глинобитный дом, крытый толстыми снопами глинистой соломы, расширялся за счет нескольких навесов. К середине дня появилось солнышко, так что желающих посидеть под навесом хватало, и разумный корчмарь выставил во двор железную печурку, сковороду и румяную стряпуху, предлагающую всем желающим лепешки с медом и молоко.

Царевич тоже соблазнился – бросил в мисочку три медяшки