Город с запахом шоколада - Катришка Трям (Кейт Андерсенн)
А пусть себе додумывает. Вартислав сделал шаг к ступеням и преградил инженеру шаг. Тот едва на него не натолкнулся. Чутка отшатнулся, моргнул, поправил очки.
— Барт? — поднял брови.
Вот кто фланер, наверняка. Без дела шататься готов да печеные яблоки на палочке Марии покупать и лавки, голову задуривать.
— Фридрих, — в тон ему ответил, что знал, кто чего стоит, — где моя одежда?
Даже штаны в шкафу откопал другие. Застежки дивные, но крой удобный. А вот рубаха Краузе ему не подошла, пришлось сорочку спальную заправлять.
— Барт, — не смутился интеллигент, — в такой нельзя по улице расхаживать. Вы и так… странно появились. Мне стоило немалых трудов замять вопрос вашего появления. Понимаешь?
— Не понимаю. Что тебе не нравится?
Мари влезла между ними, тревожно хмуря брови.
— Эй, что ты творишь, Варт? On vas obizhaet, Fritz?..
Пора браться за русский. Он подумывал и прежде, потому как в Балту и Россия совалась: Новгород, Псков. С рожью, пенькой, мехами, смолой. Да все редко, все далеко. Зато обманывали бы русичи меньше, коли бы их понимал.
— Vse harasho, — отстранил трясогузку, не спуская взгляда с немецкого интеллигента.
— Mariya Aleksandrovna, ne izvolte volnovatsa. Барт, вам стоит учить язык ваших предков.
— Не представляете, как часто подумываю об этом. После встречи с сестрой. Каковы ваши намерения в отношении нее?
— Самые серьезные.
— Не думайте, что вам придется просто, Краузе. Так что предложите мне надеть, раз моего мне не оставили? Попрошу отдать только брошь с плаща.
— Брошь? — удивился Фриц, с каменным выражением лица выдержав все прочее. — Но при вас не было броши.
Родовая брошь! Вартислав схватил хлюпика за грудки.
— Варт! — пискнула трясогузка, вцепилась ему в руки. — Не твори глупостей!
— Твой жених — вор, — процедил Варт ей по-польски. А потом Краузе по-немецки: — Это была единственная память о моей семье.
— Но Мария Александровна говорила, вы не знали своих родителей?
Варт скрипнул зубами. Насочиняла трясогузка, и нельзя слова поперек…
— Тех, кто меня вырастил. Тебе не понять.
В угоду трясогузке отпустил многострадальный воротник совсем не испугавшегося интеллигента.
— Правда не было броши, сожалею, — миролюбиво сказал Краузе. — Моя одежда будет вам маловата… Хорошо, дам вам охотничий свитер — он будет побольше, должен налезть. И надевайте свой плащ, сейчас принесу. Мороз ударил. Mariya Aleksandrovna, ne volnuytes, vse horosho.
— Da, vse harasho, — буркнул и Варт.
Только жалко броши.
— Сейчас принесу, — поспешил Краузе наверх.
Вартислав, насупившись и сжимая-разжимая кулаки, отошел от ступеней. Фрау Фрунзе укоризненно покачала головой. А вот Мари пускала из глаз в него молнии, хмыкнула, задрала нос и отвернулась.
— Он принесет мне свитер. И плащ, — пояснил Варт.
— Чего ты развел сцену на сей раз?
На сей раз⁈. Можно подумать, он в этом хорош. Сцены и истерики — Мариина прерогатива.
— Брошь пропала. Родовая.
— И ты думал, что Фриц… — ткнула Мари его в здоровое плечо, а потом ойкнула: — Постой… с грифоном такая?
— Ну да! Ты видела?..
— Кажется, она в казематах выпала…
— Что значит в казематах выпала⁈.
Вмешалась на сей раз фрау Фрунзе, взяла его мягко за локоть, с недюжинной силой дернула прочь от Марии, к столу.
— Может, мятки выпьешь, милок? Успокоит тебя.
Вартислав крякнул. Чтоб их, всех этих женщин проницательных…
— Спасибо, но мы уходим.
Краузе швырнул ему плащ и свитер еще с верха лестницы.
— Фрау Фрунзе, отведу наших гостей смотреть лавку.
Как это безобразие надевается?.. Варт покрутил странную шерстяную вещь так и эдак. Мари подтолкнула в бок, показала… в дыру просунуть голову. Ему бы и на мысль не пришло!..
— Ах, милые мои, ни пуха вам, ни пера! А ты, Барт, не хулигань! А то девушки любить не будут.
— Прости, — прошептала Мари, блестя обеспокоенными глазами. — Это я виновата. Расстегивала, когда ты упал, и не подумала… Я поищу…
— Ладно, — великодушно похлопал Варт ее по плечу, не глядя, — не страшно. Пойдем… смотреть твой Штеттин.
Запахнул плащ поверх этой чумной одежи, пальцы привычно потянулись застегнуть… и наткнулись на пустоту. Эх.
* * *
Маша.
Штеттин вечерел. Честно — Фалькен штрассе, она же будущая улица Польской армии (ересь какая! выходит, Щецин Польше почитай и не принадлежал, а… Ягелло теперь на купюрах печатают, как родного…) — выглядела божественно. Высокие дома — не отреставрированные, а едва возведенные, еще не все. Квартирные и виллы для зажиточных семей со слугами. В такой вот комнатке слуг она и жила один месяц — снимала…
Широкая аллея, все эти пилястры и баллюстрады, витые перила балконов, цветная штукатурка пастельных тонов, которую и сгущающиеся сумерки не скрывали. Дымящие трубы каминов, теплые квадраты окон, прогуливающиеся прохожие от лавки до лавки. Дамы придерживают платья, и она тоже может так…
Маша с наслаждением приподнимала свою юбку на каждый шаг, с самой витой лестницы из квартиры Краузе. С Вартом она не разговаривала — было стыдно за брошь (она ведь заметила тогда, в подвале, что там птичья голова — грифон Грифичей как он есть, дурья Машулина башка) и стыдно за то, что этот стыд не мешал ей пьянеть от счастья. Просто Маша привыкла, что столь незамутненные моменты предугадать невозможно, а потому и профукивать несправедливо. Никогда не знаешь, пришел ли он надолго и когда повторится.
Она бы и снежком запустила или в Варта или даже в Краузе, но один дулся и вообще она как бы виновата, а другой влюблен и добр, и потому лишнее расположение, даже в виде снаряда в спину — лишнее.
Так что она никого не трогала, тихонько радовалась юбке и подставляла ладонь под кружащиеся снежинки, еле сдерживаясь, чтобы не закружиться под фонарями. Газовыми, судя по тому, что их зажигали фонарщики в цилиндрах и черных плащах. Шок. И кина не надо…
А в ее Польше только пару лет назад провели кампанию по ликвидации каминов. А ведь раньше реально такие же трубочисты ходили…
Варт и Краузе тоже шли молча. Княжич, правда, вертел головой и то и дело ронял челюсть, пусть и старательно спохватывался. Маша посмеивалась втихаря: пусть учится парень — головастый, быстро схватывает, толмач и купец. И нехорошо так, он к ней очень