Исцели меня - Ефимия Летова

— Но…

— Живи, как жила, Фелл! — Доридж повысил голос.

— Но мама…

— Если боги будут к нам милостивы, она вернётся.

Он вдруг обнял меня, совсем не так, как лезли обниматься нетрезвые мамины ухажёры, норовящие украдкой полапать. Просто обнял, и этот жест лучше любых слов дал мне понять, что надежды нет.

…боги оказались жестоки.

Я осторожно приподнялась с пола — за диванчиком, у стены, я сделала себе лежанку, спать ещё одну ночь, склубочившись, как кошка, я не смогла. Сердце стучало, ночная рубашка противно липла к телу, лицо было мокрым от слёз и пота. Как же некомфортно было осознавать, что кроме меня в комнате находится ещё один посторонний человек… пусть даже и не человек вовсе. Я уставилась на вроде бы спящего Рока. Кормить нормальным ужином я его не стала — вот ещё! Хотя восстановление магического резерва и требовало поддержания физических сил в том числе… вот ещё! Значит, поваляется подольше в кровати, куда ему спешить, а Флетвик... Флетвик тоже потерпит.

Но отчего-то внутри словно поселился маленький едкий червячок, проедавший тонкие болючие тоннели в броне моего спокойствия.

Я же знала, что всё это незаконно и неправильно.

Знала, что иду против воли своего пациента.

Он ничего плохого мне не сделал, подумаешь, обозвал. Тогда как я…

Да, лечила. Да, поддалась впервые в жизни столь явно пробудившемуся влечению. Да, почувствовала собственную власть над беспомощным живым существом. Не я была распятой иголками бабочкой, наоборот — иголка находилась в моих руках. Это была опьяняющая власть.

Чем я лучше Лордера? Только тем, что ещё никого не убила?

Возможно, он тоже начинал с ужина, который не дал зависимому от него существу.

…но не будить же теперь спящего, чтобы покормить!

— В следующий раз реви потише, невозможно уснуть, — раздался негромкий голос, и я вздрогнула. Значит, я плакала во сне в голос. Флетвик тоже жаловался порой… Надеюсь, не слишком уж громко. Хотела было ощериться по привычке, но я постаралась взять себя в руки.

— Хочешь поесть?

— С чего бы это вдруг? — приглушённые интонации раскрасила примесь насмешки. — Неужели совесть замучила? Или положишь на тарелку землю с червями? Это же смешно, верно?

— Физическое истощение препятствует восстановлению, — буркнула я, а потом неожиданно признала. — Да. В смысле, совесть. Замучила.

— Верится с трудом, — мне показалось, или его зелёные глаза блеснули в темноте, как пара светлячков.

Я подумала — и подошла поближе.

— Я была неправа.

— И в чём же?

Мои собственные глаза уже различали очертания его тела, прикрытого покрывалом. Возможно, покрывало от падения удерживала пробуждающаяся магия дрока.

Вопрос был непростой, и я задумалась. Странно, почему парень так спокойно, почти мирно разговаривает со мной. Вряд ли его смягчили мои рыдания, вполне возможно, он пытается отвлечь меня, чтобы я оказалась поблизости, и тогда…

Что? Убивать или калечить меня — глупо. Несмотря ни на что, на вспыльчивого дурака Рок не похож. Я оскорбила его, но ему нужна свобода.

…нужна ли?

— Я хочу попросить прощения. У нас так принято, даже если знаешь, что это бесполезно. Нет, не за то, что я тебя приласкала, — с вызовом произнесла я. — Целители прекрасно знают, что иногда полезное бывает невкусным или болезненным, а в твоём случае всё прекрасно: расслабься и получай удовольствие, ты почти в плену, а значит, никаких обвинений тебе не должны предъявить. И не за пауков — нечего шутить столь глупо, может, у меня нет чувства юмора…

— Так за что же?

Он по-прежнему говорил почти спокойно, и это нервировало даже больше, чем откровенная неприязнь или ненависть.

— Я почувствовала власть, и она опьянила меня. Это хуже, чем белая сажа.

— Что?

— Так называют порошок из листьев шойги, одурманивающий разум и вызывающий эйфорию и сильное привыкание. Ощущение власти над другим существом и желание злоупотребить ею в своих интересах — недостойно целителя. И человека.

Рок помолчал. Стоять рядом с ним было глупо, а присесть на край кровати — страшно.

— Прости, что разбудила, — вздохнула я. — Утром… я накормлю тебя утром, если ты не голоден сейчас.

Мне не хотелось ложиться, точнее, чем дольше я стояла, ежась от ночной прохлады и недавнего всплеска эмоций, вызванных давним кошмаром, тем сильнее мне хотелось лечь рядом с Роком, прижаться к его горячему гладкому телу.

Обнять.

...что за глупые мысли!

— Не голоден.

— Как ты ощущаешь опустошённость резерва? — неожиданно для себя спросила я. — Каких способностей ты лишился? Обращаться в дерево надолго?

— В том числе.

Говорить об утраченных способностях Рок явно не желал, и давить я не стала.

— Что бы ты ни думал обо мне, я не хочу тебя принуждать.

— Но ты принуждаешь. Что бы ты ни думала обо мне, — он передразнил меня, — обо мне и моём народе, твои действия были безнравственны и бесстыдны. Боги повелели нам скрывать органы размножения и обнажать их лишь в акте супружеской близости!

Мне снова захотелось и уязвить его, и смутить, но я заставила себя промолчать. Осторожно присела у самых его ступней.

— Ты прав. Но предложи другой выход. Мой… наниматель настаивал на скорейшем восстановлении твоего резерва. Зачем-то ему это очень нужно, и своего он добьётся. Если не выйдет со мной, он найдёт другого, поверь. То, что обнаружила я, станет известно очень быстро. И церемониться с тобой не станут. Мой… наниматель не связан никакими моральными ограничениями. Если для восполнения твоего резерва ему понадобится нанять полк падших женщин — он его наймёт. Единственное, чего ты добьёшься, это скрипа его зубов из-за лишних трат, но он это переживёт.

«Полк падших женщин»! Воистину, с кем поведёшься, так и будешь разговаривать.

Рок помолчал.

— Почему у тебя не получается просто… — он не договорил, но я поняла.

— Не знаю. Ты можешь не верить, но до тебя со всеми моими пациентами дело ограничивалось простым наложением руки. Возможно, дело в расположении. Возможно, в вашей расе. Или… ты просто закрываешься от меня. Так бывает. Если пациент искренне и со всей убеждённостью внутренне отрицает лечение, лекарь может оказаться бессилен.

— То есть, если я откроюсь, ты можешь сделать всё, что нужно, просто положив руку и не…

— Надо попробовать, — я пожала плечами. — Хочется надеяться, возбуждать тебя при этом всё-таки не обязательно. Я училась пять лет, чтобы стать целителем, а не ночной раскладушкой. Что бы ты обо мне ни думал.

И не удержалась напоследок