Бывшие. Я сильнее, чем ты думал - Марика Мур

— Не смей. — Он шагнул назад. В голосе трещала ярость. — Не трогай её.

— Поздно, Коршунов, — я встал и подошёл вплотную. — Она уже где нужно. В мыслях. В чертах, которые не сгибаются. И мне плевать, с кем она была. Главное, с кем она будет.

— Точно не будет с тобой. — Процедил он. — Она в этом кресле из-за тебя.

— Она в этом кресле из-за судьбы. А вот одна — из-за тебя. — Я чуть склонил голову. — Так что береги свою беременную Кристину и не мешай взрослым мужчинам говорить с сильными женщинами.

Он сжал кулаки.

Я ждал, но он не ударил. Просто развернулся, открыл дверь и, уходя, бросил:

— Если ты её сломаешь — я тебя уничтожу. Даже если придётся выжечь всё дотла.

— А если не сломаю? Я просто открою ей глаза на многое и покажу, что такое жить, — бросил я ему в спину. — Что ты тогда сделаешь, Коршунов?

Ответа не было.

Только шаги. Резкие. Уязвлённые.

Я усмехнулся и сел обратно. В игре — два игрока. Но Надежда — не товар и не приз.

И похоже, старый муж её «боится» сильнее, чем я думал. А еще он хочет ее себе как любовницу или мне показалось?

Надя

Дом… Когда ты в инвалидном кресле, слово «дом» звучит иначе. Оно тяжелее. Острее. Ближе к «клетке», чем к «убежищу».

Всё тут напоминает, как было раньше. А теперь — не так. Ни тело, ни я сама.

Каждое утро — борьба. Подъём. Процедуры. Реабилитолог, который требует через боль. Няня с добрым лицом, уставшая сиделка и курс очередных уколов. Я привыкла. В какой-то степени.

Но вот к тому, что я больше не верю — не привыкну никогда. Я не верю, что снова смогу ходить. Не верю, что когда-нибудь пройду по квартире без помощи поручней и посторонних людей.

Но я всё равно делаю. Каждый день.

Сегодня день тянулся липкий, утомительный, и я наконец позволила себе отключиться в кресле у окна, с пледом на коленях, когда услышала: щелчок замка.

Медленно. Без стука. Уверенно.

Я замерла.

А потом он вошёл.

В этом его пальто цвета мокрого асфальта. С привычной походкой, как будто не прошло ни дня.

— Ты замки так и не сменила? — спросил он спокойно, будто пришёл за солью.

— Я тебя не боюсь, — сказала я, выпрямляясь. — Но ты должен был давно выбросить ключи. Чего пришёл, Дима?

Он осмотрелся. Всё ещё тот же осудительный взгляд. Внимательный, как будто примеряет меня к новой версии реальности.

— Я пришёл… — он провёл рукой по лицу. — Предупредить.

— Предупредить?

— Алексей Громов — опасен. Он не тот, за кого себя выдаёт. Он играет. Он всегда играет. И ты — его новая игрушка, Надь.

Я рассмеялась. Громко. От неожиданности.

— Серьёзно? Ты пришёл, чтобы спасти меня от мужчины, который хоть что-то делает для меня? В отличие от тебя?

— Я не такой, каким ты меня сейчас видишь, — выдохнул он и сделал шаг ближе.

— Ошибаешься. Именно таким ты был всегда. Просто я раньше отказывалась это видеть.

Он замер. И тут я увидела — он всё ещё хочет что-то. Не просто говорить. В глазах вспыхнуло старое, хищное — он потянулся ко мне, чуть наклонившись.

— Надь… — голос мягче. — Я до сих пор помню…

— Ты шутишь, Дим? — я отодвинулась назад в кресле. — Серьёзно?

Он отшатнулся, как будто обжёгся.

— Я просто… — он сжал челюсть. — Я скучаю.

— Ты женат.

— Я знаю.

— У тебя ребёнок на подходе.

— Я…

— А я в кресле. Так вот, Дима. Если ты пришёл сюда, чтобы почувствовать себя благородным или чтобы снова сделать из меня запасной аэродром — уйди. Пока я не вышвырнула тебя силой. Которую, поверь, найду даже если буду ползти или звонить и просить о помощи Громова.

Он сжал кулаки. Я видела — его рвёт изнутри. Не от любви. От собственничества.

— Он играет с тобой, Надя. Он…

— А ты — предал. Давно. Молча. Резко. Навсегда. Так что не тебе меня спасать. Вон дверь. И да — в следующий раз она будет закрыта. Уже с новым замком.

Он ещё секунду стоял. Потом отвернулся и ушёл, как вошёл — бесшумно. Только теперь — надеюсь навсегда.

Я осталась одна, но мне было спокойно.

Вечером было особенно тихо.

Такая тишина, что слышно, как часы на стене отсчитывают каждую секунду.

Я лежала, усталая после процедур — реабилитолог не щадил. Мышцы горели, тело трясло, и голова гудела, как вокзал.

Я почти задремала, когда телефон зазвонил. Не номер из записной, не знакомый. «Неизвестный абонент».

Обычно я не беру такие звонки. Но что-то внутри кольнуло. Подняла трубку.

— Надежда Зотова? — голос мужской. Бархатный, холодный и… скользкий. Как жирный лёд.

— Да. А кто это?

— Валентин Михайлович Личман. Отец Кристины и, по совместительству, тесть вашего бывшего супруга.

Я затаила дыхание, сердце ухнуло в живот.

— И зачем вы звоните? — старалась звучать ровно, но ладони уже вспотели.

— Понимаете, дорогая, я решил проявить тактичную предупредительность. Если вы вдруг надеетесь, что жалость — подходящий инструмент, чтобы вернуть Дмитрия… Не стоит тратить сил, которых у вас, откровенно говоря, и так больше нет.

Он замолчал. Я ощущала, как по спине ползёт что-то липкое, мерзкое, едкое.

— Я не пытаюсь ничего возвращать, — ответила я. — И даже если бы…

— Сломать шею, — перебил он спокойно, как будто о погоде говорил, — в вашем положении, знаете ли, элементарно. Не нужно даже пытаться. Просто одно неудачное движение… или лестница без перил, или, скажем, коляска, которая внезапно катится под уклон. Бывает, да?

Я перестала дышать.

— Это угроза? — выдавила я.

— Это — совет. Умные женщины не связываются с мужчинами моего уровня, если хотят спать спокойно. И вы ведь не хотите проблем, правда?

— Я… — горло пересохло. — Я никому не мешаю. Ни вам, ни ему.

— Вот и отлично, Надежда. Оставайтесь тихой. В темноте, скажем так в чулане как переработанный материал. Где вам и место.

Он повесил трубку.

Я долго сидела в полной тишине. Не плакала. Не звонила никому. Не кричала. Просто смотрела в одну точку на стене, где отсвечивал тусклый отблеск ночника.

Впервые за всё это время я по-настоящему испугалась. До дрожи в руках. До боли в груди. Этот человек… он не шутил. Он говорил