Бывшие. Я сильнее, чем ты думал - Марика Мур

Он вошёл так, будто палата была его офисом. Ровная спина, уверенный шаг, взгляд, в котором не отражалась ни капли вины. Мужчина лет сорока с небольшим, спортивный, хорошо одетый, с ухоженной щетиной и такой ухмылкой, будто ему снова вручат премию «Человек года».

Я сразу узнала его. Алексей Громов. Владелец сети элитных фитнес-клубов. Человек, из-за которого я больше не могу ходить.

— Надежда Зотова? — голос низкий, бархатный, раздражающе спокойный.

Я подняла на него взгляд с подушки. Сухо кивнула.

— Вам что-то нужно?

Он подошёл ближе, посмотрел на катетер, на коляску, стоящую у стены. Не спрашивал, можно ли зайти. Он уже пришёл решать.

— Я решил, что лучше всё обсудить лично. Без адвокатов. Без громких заголовков.

— А вы что в машине совесть забыли? Или она у вас не в комплектации?

Он усмехнулся.

— Я понимаю вашу злость. Реально понимаю. Ситуация тяжёлая. Но давайте не будем делать из этого драму на три акта. Вы ехали невнимательно. Я не спорю — и я был неидеален. Но суть в том, что вина обоюдная. И если вы поднимете шум — в первую очередь пострадаете вы.

— Я не могу ходить! — врезаюсь в его взгляд, не сдерживаясь. — Это, по-вашему, "шум"? Вы врезались в меня на повороте, потому что вы смотрели не на дорогу, а в свой чёртов телефон или черт пойми куда еще! А теперь пришли "обсуждать", как будто я — ваша очередная проблема, которую можно купить и закрыть!

— Я не пришёл вас покупать, — спокойно отвечает он, — а предложить… выход. Мы оба не хотим суда, так? Я могу компенсировать. По-тихому. Сколько нужно? На лечение. На… коляску, если хотите получше.

У меня передёрнуло лицо.

— Вы пришли купить моё молчание.

— Я пришёл закрыть вопрос, — спокойно сказал он, подавая визитку. — Тут мой номер. Если захотите решить цивилизованно — звоните.

Я не взяла карточку. Только посмотрела на него так, как, наверное, посмотрела бы на змею.

— Мои ноги — это цена вашей "цивилизации"?

— Это была авария. Не война. И вы — не первая, кто пострадал на дороге. Не делайте из себя мученицу. — А вы, я смотрю, привыкли всё решать деньгами. — Потому что деньги — это язык, который понимают все.

Я медленно повернулась к нему, через силу села в кровати, сжав зубы от боли.

— А я — тот редкий случай, когда не понимаю.

Он посмотрел на меня чуть дольше, чем нужно. И в его глазах мелькнула эмоция. Возможно, удивление. Возможно, раздражение. Возможно — что-то ещё, чего он сам не понял.

— Ну что ж, — бросил он наконец. — Упрямство — это тоже выбор. Желаю удачи, Надежда.

— А я желаю вам бессонных ночей и познакомиться с совестью наконец.

— Спасибо. Сплю отлично.

Он развернулся и ушёл, не оглянувшись.

А я осталась. С бешено стучащим сердцем. И с чётким пониманием: мне предстоит пережить ад.

Надя

— Надежда Ивановна, вас переводят в другую палату.

— Что? Почему?

— Распоряжение от руководства, — дежурная медсестра даже не смотрит мне в глаза. — Там условия лучше, и врачи будут наблюдать внимательнее.

Я знаю, что это значит. Кто-то решил "помочь". А я, как обычно, узнаю об этом последней.

Новая палата — светлая, просторная, даже с панорамным окном и каким-то абсурдным фикусом в углу. Слишком роскошно для обычной пациентки с государственной страховкой.

Я не успела еще поудобнее улечься, как дверь открылась. Тихо, без стука.

Я уже знала, кто это.

По тишине в воздухе. По запаху его дорогого парфюма, который слишком хорошо помню.

Дмитрий.

Он не сразу подошёл. Смотрел, как я лежу. Как будто видел меня впервые.

— Ты... сильно изменилась, — тихо произнёс он. — Но не потерялась.

Я усмехнулась, горько.

— А ты, как всегда, нашёлся в нужный момент. Только теперь поздно. Шоу уже началось без тебя.

Он опустился на край кресла у стены, сцепив руки. Выглядел уставшим. Не таким, каким я его помню — самоуверенным, уверенным в своей правоте.

— Я узнал только сегодня, — говорит он. — Утром. Случайно. У тебя мать молчит, врачи — тем более.

— Да уж. Ты у нас теперь в другом ведомстве. Не положено информировать.

— Надь... — он опускает глаза. — Я знаю, что виноват. Тогда, за ужином… Я всё сделал неправильно.

— Ты сказал, что я тебе больше не нужна. Что ты полюбил другую. Просто отрезал.

Он смотрит на меня так, будто хочет что-то сказать, но боится. А я не боюсь. Я уже всё пережила. Всё — сгорело.

— Слышал, ты идёшь против Громова, — говорит он наконец. — Знаешь, что он не из тех, кто сдаётся.

— А я — не из тех, кого покупают, — жёстко ответила я. — Он сломал мне жизнь, и если мне суждено остаться в этом чёртовом кресле, я хотя бы хочу быть уверена, что он заплатит. Не только деньгами — совестью.

— У тебя её всегда было больше, чем у всех нас, — тихо сказал он. — Наверное, именно за это я тебя и полюбил.

— А потом разлюбил.

— Не разлюбил. Просто ушёл.

Молчание. Долгое. Острее скальпеля.

— Ты, значит, теперь — весь в сожалениях? — спрашиваю я. — Или пришёл сыграть спасителя? Неудобно, что бывшая жена в инвалидной коляске или проверить выглядит ли достойнее, чем твоя новая?

— Надь… я до сих пор чувствую к тебе… тепло.

Я поджала губы, но в груди что-то рвануло.

— Знаешь, что я чувствую, Дим? Покой. С трудом, сквозь боль, но он есть. Потому что ты ушёл. И больше не можешь сделать больно.

Он кивнул. Медленно. Встал.

— Я оставлю номер. Вдруг...

— Не оставляй. Ты ушёл тогда без нормальных объяснений — не утруждайся прощаниями сейчас.

Он остановился у двери. Хотел что-то сказать. Не сказал. А я снова осталась одна. Но теперь — не сломанная. Собранная. Гордая. И с ясной целью.

Я подам иск. Пусть даже буду ползти к правде на колёсах, но я дойду.

В палате пахло жасмином и странным запахом новых покрывал. Кто-то заботливо оставил в вазе огромный букет роз. Хотя кто-то? Ну нет, тут ясно кто.

Я не спала почти ночь. Перебирала в голове шансы, документы, следствие, статьи… Всё, что слышала за последние недели.

Юрист из бесплатных — один за всех. Следователь — будто друг Громова. Все говорят: «Ты же ничего не докажешь, девочка. Случайность. Твоя вина. Громов всё оплатил, какие претензии?»

Я стиснула зубы. Говорите. Только вот я не собираюсь