Бывшие. Я сильнее, чем ты думал - Марика Мур

— Сложной… вы сейчас всерьёз говорите? Я в инвалидной коляске. Он в "мерседесе".

Семёнов сглотнул.

— Я не защищаю его. Я вас предупреждаю. Система… не на вашей стороне. Адвокаты начнут давить на то, что вы были в стрессе, после развода, могли быть невнимательной. У них — доступ к СМИ. Они это используют.

— Мне грозит что-то?

— Пока — нет. Но его адвокаты уже готовят иск. На компенсацию за "моральный вред" и "ущерб автомобилю".

— Он меня убил почти, а теперь ещё и в суд подаст?

— Я на вашей стороне, — спокойно сказал он. — Но в таких делах правда — не то, что очевидно. А то, что доказано.

После того разговора я лежала молча.

Мать принесла суп.

Пыталась что-то рассказывать про соседку, про политиков, про огурцы. Я не слушала.

Я просто думала:

Меня чуть не убили. Я не могу ходить. Я должна бороться не за здоровье, а за то, чтобы на меня не повесили вину?

Мама вдруг замолчала. Потом положила ложку на край супницы, сглотнула.

— Надь… я думаю, Дима уже знает, что случилось. Все новости гудят. «Бывшая жена Коршунова прикована к инвалидному креслу после загадочной аварии» — я с утра везде читала. По радио, по телеку. В интернете. Ну, ты же понимаешь…

Я резко повернула к ней голову. Мышцы затекшие, больно, но я не удержалась.

— Вот именно, бывшая, мам. Его это не касается. Это не его трагедия. Не его тело. Не его боль. Он теперь живёт с женой помоложе и с животом побольше. Я для него давно архивный файл.

Мама прикусила губу.

— Я просто думала… вдруг он поможет. Связи у него есть. Деньги. Может, хотя бы узнает, позвонит…

— Мам, остановись. Я не его ответственность. Не его забота. И знаешь, если он вдруг приедет — я ему дверь в лицо закрою. Если, конечно, он вообще вспомнит, как меня зовут.

— Надя…

— Нет. Хватит. Ты всё ещё хочешь выставить меня неудачницей, которая “упустила шанс”? Ну так вот. Я не просила тебя быть тут. Он ушёл. Уж как ты радовалась, помню, когда я в восемнадцать “удачно пристроилась”.

Вот и пристроилась. Только теперь без ног. И с долгами.

Мама замолчала. Села, отвернулась к окну.

— Упёртая, как всегда…

— Вот только не начинай, — устало сказала я. — Сейчас я хотя бы знаю, кто я. И кто — точно не моё.

Надя

Иногда тишина звучит громче, чем крики.

В палате было именно так: тихо. Только капельница равномерно щёлкала каплями, да гудело что-то за стеной — может, холодильник, может, жизнь других людей.

Я лежала. Нет, не отдыхала. Не спала. Просто… лежала. В теле не было сил, как будто его вычерпали до дна. Не было гнева, не было страха — только острое, пульсирующее “что теперь?”, и глухое, как будто из подвала: “ты всё ещё жива”.

Когда ты не можешь шевельнуть ногой — это одно.

Когда не можешь почувствовать, где заканчиваются твои ноги — это совсем другое.

Никакое кино, никакие истории не подготавливали меня к тому, что я могу смотреть на своё тело и не понимать, моё ли оно теперь.

Врач приходил утром. Лицо, как из сериала: молод, опрятен, вежлив, и с глазами, в которых нет ни одного лишнего жеста.

— Пока прогнозы осторожные, Надежда Ивановна. Сломаны оба бедра. Повреждение спинного мозга. Отёк. Будем наблюдать. Имя у вас подходящее, будем надеяться, вы сильная.

— Я смогу ходить? Он сделал паузу. Самую страшную в мире.

— Сейчас главное — что вы живы и чтобы жили.

Я даже не поняла, как это — “главное”. Я ведь жива. Ну, вроде. Лежу, думаю, слышу. Мать вон сидит рядом, листает какой-то журнал. Или делает вид.

— Надь, — вдруг сказала она, не поднимая глаз.

— М-м?

— Давай хватит уже, гордую строить из себя.

Я повернулась к ней. Она смотрела в экран телефона, но щёки были напряжены, губы поджаты. — Если ты снова за свое, то даже не начинай.

Она всплеснула руками. Врач поджал губы и сказав что зайдёт позже вышел.

— Ну ты овца, конечно… Надя, ты сама подписала развод, ты сама ушла, ты даже не боролась за раздел! Пусть нормально выплатит тебе компенсацию.

— Мам, я не товар! Ты всё ещё видишь в нём кошелёк. А он был…

— Он был единственным мужиком, кто тебя хотел, Надя!

Я резко отвернулась.

Мать замолчала.

Секунда. Другая. А потом — в её голосе впервые за все эти месяцы — что-то мягкое.

— Я не хочу, чтобы ты страдала. Я просто… ты не понимаешь, каково это — быть одной. Я не хочу, чтобы ты оказалась… такой, как я.

Я смотрела в потолок. Белый, с микротрещинами.

— Мам… я уже оказалась. Но я найду выход.

Потом был медбрат. Молодой парень, немного растерянный. Смущался, когда подносил утку, когда помогал мне подняться на каталку для очередного обследования.

— Я всё сама, — говорила я.

Но это было враньё.

Я не могла ничего сама. Даже повернуться без боли — не могла.

А потом был следователь и почему-то другой. Сухой, с портфелем, блокнотом и голосом, будто он задаёт вопросы часам, а не живому человеку. — Вы признаёте, что выехали на перекрёсток на жёлтый? — Я ехала по правилам. — Вы уверены? — У меня был зелёный. — Есть свидетели. Они говорят, вы ехали слишком быстро. — А они видели, как я летела и ломала кости, когда тот мужчина проигнорировал поворот?

Он смотрел. Не верил. Писал что-то в блокнот.

— Вас думаете, спасет тот факт, что вы… «знакомы» с господином Коршуновым?

Я рассмеялась. Глухо, зло.

— Нет. Меня спасет только чудо. Всё остальное — ерунда.

Вечером я осталась одна. Мать ушла — “на ужин, я вернусь”. Я сидела, смотрела в окно. Внизу мелькали огоньки машин. Где-то там — была моя прошлая жизнь. Где-то там — он, с новой женой, будущим ребёнком и тем самым “всё, о чём ты мечтала, Надя”. А я здесь. В пледе. С болью. С пустыми руками. С разбитым сердцем и мечтами о счастье и большой семье.

И самое страшное, что я всё ещё любила.

И это — было хуже инвалидности.

* * *

Дверь открылась резко. Даже слишком. Не как у медсестры, не как у матери. Я уже хотела сказать: «Стучать надо», но язык прикусила буквально