Пленница дворцовых тайн, или как объявить шах фаворитам престола - Есения Серафим

— Ваня!.. Ах, Ваня! — задыхалась Рита, ловя ртом воздух, запрокидывая голову и полностью растворяясь в его яростной мужской силе.

— Ведьма... — бешено шипел Иван ей прямо в губы, вбиваясь в её податливое тело сокрушительными, частыми толчками.

Он яростно, до крови кусал её припухшие губы, смешивая вкус сивухи с солёным привкусом железа, а затем жадно, горячо вылизывал её нежное ушко, содрогаясь от каждого её хриплого стона. В голубых глазах его полыхало такое благоговение перед её наготой, что Рита поняла: этот мальчишка сейчас окончательно сжигал свою душу ради неё одной.

Кульминация этой яростной лагерной бури накрыла их сокрушительной, ослепительной лавиной. Рита кончила так ярко, оглушительно и громко, что из её горла вырвался рваный, исступлённый крик, эхом ударивший в тёмные бревенчатые стены. Иван, испугавшись, что этот безумный девичий стон услышат дежурные караулы рефлекторно зажал её рот своей горячей ладонью. В раскалённом угаре чувств Рита, не помня себя от удовольствия, со всей дури яростно укусила его за ладонь, прокусывая кожу.

Парень лишь утробно, дико зарычал от этой сладкой боли. Под хлёсткие, звонкие шлепки их мокрых от пота тел он и сам в ту же секунду кончил. Иван судорожно выгнулся в пояснице, сдавлено, хрипло рыча ей в шею и до багровых отметин вжимая пальцы в её бедра, ловя полное плотское излияние.

Вихрь их безумной страсти медленно замедлял свой ход, оставляя лишь тяжёлое, прерывистое дыхание двоих любовников в полумраке светлицы. Иван бессильно опустился на её грудь, а затем медленно приподнялся на локтях и склонился к самому лицу Риты. Его глаза безумно блестели, а венка напряжённо пульсировала мокрой шее.

— Ты этого хотела, ведьма моя? — сорванным на хрип шёпотом произнёс он ей прямо в искусанные губы, обжигая лицо своим рваным дыханием.

— Хотела... — отозвалась Рита, прямо глядя ему в глаза, упиваясь своей сокрушительной женской властью над этим мужчиной. Хмель ещё гулял в её крови, и она упивалась этим чувством, ощущая себя настолько спокойной и свободной, что хотелось смеяться.

Иван Долгоруков судорожно сглотнул, лицо его на миг посветлело от невыносимой нежности к этой невозможной женщине, что будто приворожила его. Он бережно подхватил её обмякшее, измученное хмелем и сексом тело на руки и перенёс с узкой кушетки за плотную суконную ширму, укладывая на просторную офицерскую кровать. Он положил её аккуратно, стараясь не причинить боли её истерзанной в порыве страсти коже, и укутал в тяжёлое пуховое одеяло, спасая от мартовского сквозняка.

Парень круто развернулся подбирая с пола разорванный походный кафтан и намереваясь быстро, бесшумно уйти в ночь, пока Сербан не вернулся из штаба.

— Князь, вы что-то забыли... — нагло улыбаясь, хрипло бросила Рита ему в спину, лениво вытягиваясь на подушках и подпирая голову рукой.

Иван замер у самой ширмы, точно пригвождённый к месту её соблазнительным шёпотом. Он медленно обернулся, его лицо со следами страсти вытянулось от удивления.

— Что, Мария Дмитриевна?

— Вылизать меня после вашего извержения, — бесцеремонно промурлыкала Рита, откидывая край одеяла и демонстрируя ему свою наготу.

Долгоруков от такой невиданной и дикой для Галантного века женской прыти мгновенно, пунцово покраснел до самых ушей. Густой румянец стыда залил его щёки, пальцы судорожно стиснули сукно мундира, а затем парень сокрушённо, с глухим стоном выдохнул, и в его потемневших глазах прорезалась настоящая юношеская боль.

— Это игра такая, Мария?.. Новая византийская забава? Вы изволите жестоко глумиться надо мной?!

Рита лениво, дразняще облизала свои припухшие губы, медленно всасывая одну из них и буравя фаворита горящим взглядом.

— Я не играю, Ваня... — вымолвила она, и её голос прожёг полумрак светлицы раскалённой иглой. — Я хочу продолжения. Прямо сейчас.

— Ведьма... — с каким-то болезненным отчаянием выдохнул Иван, теряя последние остатки разума.

Он швырнул кафтан обратно в темноту, рванулся за ширму и в один миг снова подмял её тело под себя, выбивая из груди Риты гортанный стон. Иван всё сильнее задыхался от удушья любви, его горячие ладони впились в её волосы, и он принялся горячо, лихорадочно целовать её. Рита отзывалась своими порывистыми движениями и горячими вдохами.

Долгий, судорожный вздох Ивана оборвался на полуслове, так и не позволив их лагерной страсти закрутиться на второй безумный круг. Спирали этой ночи со свистом полетели в пропасть, когда тяжёлая дубовая дверь светлицы внезапно, с грохотом распахнулась от мощного пинка.

В каморку вихрем ворвался Сербан. Брат, разгорячённый хмелем штабной избы, с ходу, в темноте споткнулся о брошенные на пол тяжелые гвардейские ботфорты Ивана и едва не полетел носом в половицы.

— Да что за чертовщина под ногами?! Лакеи хреновы, конокрады! — в ярости разразился он сочной казарменной бранью, с трудом восстанавливая равновесие и звеня шпорами.

Но стоило ему сделать три широких шага вперёд и решительно заглянуть за ширму, как вся его заносчивость мгновенно испарилась. Сербан оцепенел, уставившись на раскиданные по кровати одежды, и зловеще зашипел сквозь зубы, багровея лицом от бешеного гнева.

— Опять?! Мария, ты что творишь, дура шальная?! Зачем ты его... зачем ты этого коня долгоруковского опять к себе в постель тащишь?!

Брат яростно затряс головой, и треуголка съехала ему на самый затылок. Всё в нём буквально взрывалось от позора: он уже насмотрелся на их безумную, страсть ещё в прошлый раз, во дворце, когда ему самолично приходилось чуть ли не за шиворот вытаскивать голого Ивана из постели Марии! Да и в бане отцовского дома на окраине эти двое творили настоящие непотребства прямо у него на глазах, абсолютно не считаясь с его присутствием и гвардейским караулом!

Рита, всё ещё находясь в состоянии глубокого опьянения, лишь лениво, пьяно отмахнулась от его криков, упрямо кутаясь в пуховое одеяло и нагло облизывая припухшие яркие губы.

— А ты... ты глаза закрой, Сербан... и не смотри, коли не нравится. Изволь избу освободить, не порть веселье...

Но Иван Долгоруков в этот раз от бесстыдного семейного разоблачения вдруг смутился. Густой румянец стыда залил его бледное лицо до кончиков ушей, маска решительного хищника разлетелась в щепки, а кадык судорожно заходил ходуном на шее. Парень поспешно скатился с кровати и, увязая в неловкости, принялся в полутьме лихорадочно собирать свои раскиданные вещи и походный кафтан. Ни на кого не глядя, пряча дрожащие пальцы, он ходко натянул сапоги и бледной тенью выскочил вон из светлицы, хлопнув дверью.

Сербан, оставшись наедине с сестрой, окончательно потерял самообладание. Он подошёл вплотную к кровати, нависая над ней всей своей высокой преображенской