Зиновий Юрьев - Брат мой, ящер
— Ирина Сергеевна, милый друг — ничего, что я вас так назвал?
— Я не возражаю.
— Мне не хочется ни в чем хитрить с вами. Хорошо это или нет — это уже другое дело. Даже если бы вы не были моей спасительницей, все равно вы мне нравитесь. Очень нравитесь. Обождите, помолчите минутку. Я прекрасно отдаю себе отчет, что между нами непреодолимый ров. Если мы — я говорю «мы» чисто гипотетически, потому что уверен я только в себе и своих чувствах, — потянулись бы друг к другу, мы поставили бы под угрозу две вещи: мое выздоровление и ваш волшебный дар. Я прав?
Ирина Сергеевна подумала несколько секунд и серьезно кивнула:
— Да, конечно, вы правы. И спасибо вам, что вы столь откровенны со мной. Но ни одна заповедь не мешает нам быть друзьями, хотя такого рода вынужденные дружбы, боюсь, обычно не очень стойкие.
— Посмотрим, — улыбнулся Захар Андреевич. — Ешьте, ешьте, суши тут просто замечательное. Я все думал, как выразить вам свою благодарность. Платить нельзя. Подарки — нельзя. И тогда я решил просто сделать маленькое доброе дело, мысленно посвятив его вам.
— Какое же?
— Я взял «Газель»…
— Газель? Животное?
— Да нет же, фургон…
— А…
— Загрузил его апельсинами, виноградом, яблоками, персиками и прочими вкусными вещами и отвез все это в детский дом для даунов.
— И как они вас встретили?
— Наверное, я нигде и никогда не испытывал такую благожелательность. В их мордочках, которые уже через минуту казались мне вполне нормальными, светилась такая благодарность, такая готовность к любви, что я, старый сухой хрыч, чуть было не разревелся прямо среди ребятишек. А один мальчик лет восьми-десяти, представляете, прижался к моей ноге, как маленький щенок, не то ищущий защиту, не то от избытка любви… нет, конечно, не ко мне, вообще к людям. Прошли уже сутки, как я был у них, а этот мальчуган все стоит у меня перед глазами… И мне даже пришла мысль в голову…
— Усыновить его?
— Именно. Причем, если я решусь на этот шаг, то сделаю это не только для мальчика, но и для себя. Наверное, всю жизнь я недодавал в мир добра. Пора исправлять положение…
— Захар Андреевич, этому саке полагается быть тепловатым?
— Говорят, что это не только традиция, подогретая рисовая водка лучше усваивается.
— Ну и отлично. Я предлагаю тост за нового Захара Андреевича, который, как бабочка из гусеницы, вылупливается из сухого, жесткого бизнесмена. Хотя я подозреваю, что на самом деле вы никогда не были ни по настоящему сухи, ни жестки.
— Был, был, Ирина Сергеевна. Но хватит обо мне. Как вы, дорогая целительница?
— Я все больше и больше подпадаю под влияние Миши.
— Миша — умный парень. Если мой Артем как-то очень легко и благополучно проскочил опасный возраст, то это в основном заслуга Миши. Он поразительно умный, добрый и волевой парень. Они дружат чуть не с первого класса. И даже в армии служили вместе. И как же Миша на вас влияет?
— Он все время пытается втемяшить в мою тупую голову, что повальное исцеление — другими словами, поднятие нравственности до уровня библейских заповедей — вещь нереалистическая.
— Почему? Что он говорит?
— Потому что нравственность растет медленно, и ускорить этот процесс невозможно. Это только большевики говорили о том, что создают нового человека. На самом деле их новый человек оказался гораздо ближе к какому-нибудь неандертальцу или кроманьонцу, чем к обычному дореволюционному человеку. Конечно, вначале его слова вызывали у меня страстное желание спорить с ним, но когда я подумала, то пришла к выводу, что он, к сожалению, прав. С каким пылом бросились православные русские крестьяне громить церкви и сбрасывать кресты, с каким азартом русские люди начали ставить друг друга к стенке, как легко все, включая интеллигенцию, начали стучать друг на друга, как быстро все приняли строгое иерархическое устройство нового общества во главе с вожаком-альфой, он же вождь мирового пролетариата. Вся страна разделилась на сидящих за колючей проволокой и их сторожащих. Все воровали или подворовывали, сколько могли. Слова «несун» нет ни в одном языке мира, кроме русского.
Долгими тысячелетиями, с бесчисленными отступлениями люди учились подавлять звериные инстинкты и руководствоваться корой больших полушарий, которая хранит в себе все достижения цивилизации и культуры. Но вот приходят люди, будь то Ленин, Сталин или Гитлер, и начинают создавать нового человека. Точнее, воссоздавать старого человека, еще точнее — нашего предка-зверя. Оказалось, что возвращаться к рептилиям куда как проще, чем подыматься к ангелам. Нужно только выключать кору больших полушарий — отсюда яростная война большевиков против буржуазных пережитков, они же культура и традиции — а спинной мозг уж сам охотно берет на себя основные функции. А в нем, спинном мозгу, миллионолетним опытом врезано, что убивать хорошо, потому что, убив, легче обезопасить себя и легче добыть пищу. Красть — еще лучше. Спариваться с кем только удается — значит обеспечить продолжение рода, и так далее.
К сожалению, библейские заповеди — это, скорее, цель, чем фиксация положения. К ним должно идти, стремиться, а платить за ускоренное приближение к ним, даже исцелением, ничего не даст…
— М-да… как ни печально, похоже, что Миша не так уж далек от истины.
— Я не знаю… Я должна еще подумать… Захар Андреевич, а какие у вас жизненные планы? Вернуться в бизнес?
— Не знаю, я тоже еще ничего не решил. Но у меня такое ощущение, что это будет не так-то просто…
— Почему? Во время болезни конкуренты не ждали вашего возвращения, так?
— Нет, дорогая Ирина Сергеевна. Настоящий бизнес строится как раз на основе не библейских заповедей, а звериных инстинктов. Еще. Больше. Доказать, что ты лучше. Отнять. Разорить. Чтоб все боялись. Разумеется, все это в современном обрамлении, достаточно приукрашено, при галстуке и в рамках, так сказать, закона и так далее. Я не говорю о том, хорошо это или плохо. В конце концов, бизнес просто необходим для современного общества. Если все шесть с половиной миллиардов людей, которые населяют сегодня землю, начнут только молиться и жить натуральным хозяйством, то им придется либо есть друг друга, либо бросать жребий, кому вешаться, чтобы оставшиеся могли прокормиться.
Нет, просто у меня мысль о новой сделке, даже если она сулит принести миллионы, уже не вызывает такого прилива адреналина, как было раньше. Другими словами, дорогая Ирина Сергеевна, охотник во мне умер. Может, мне это только кажется, но, похоже, что это так. Даже если он еще не окончательно испустил дух, то агонизирует он уж точно. А тогда возникает вопрос: как жить и что делать. Мне ведь всего пятьдесят пять, и боюсь, что одним выращиванием клубники у себя на участке я не проживу.